Второй этап формирования мифа о взаимоотношениях Некрасова и Булгарина охватывает первую половину ХХ века. Некрасов выступает в нем в качестве одной из центральных фигур. В отношении Булгарина литературоведение настроено одновременно категорично и упрощенно; примером тому служат в первую очередь труды В. Е. Евгеньева-Максимова[1201], в которых исследователь называет Булгарина «ненавистником» Некрасова.

Известное высказывание Булгарина: «Некрасов самый отчаянный коммунист; стоит прочесть стихи его и прозу в “С.-Петербургском альманахе”, чтоб удостовериться в этом. Он страшно вопиет в пользу революции»[1202] – демонстрируют негативное и настороженное отношение, при этом оно не окрашено чувством личной ненависти и личной вражды. Но именно чувством личной ненависти окрашены многие пассажи Белинского, особенно в личных письмах к друзьям. Эмоциональное отношение Белинского переносится биографами на Некрасова – как на ученика, находящегося под его влиянием. Установленному таким образом «врагу» приписывается симметричная ненависть, с той разницей, что, коль скоро у Некрасова любовь к ближнему и к общественному благу трактуется как соединенная «С этой ненавистью правою, / С этой верою святой»[1203], то у «рептильного» Булгарина, в соответствии со сложившейся концепцией, ненависть «неправая», веры нет, святости тем более.

В таком суждении есть большая доля правды, как в фактах, так в оценках. Мифу чужда вдумчивая безоценочность, и в культурном сознании история отношений Некрасова и Булгарина, наследуя черты памфлетов эпохи, предстает как история борьбы добра со злом – в несколько упрощенной и гротескной форме.

На третьем этапе, в литературоведении середины и второй половины ХХ века, полемика Некрасова (а также Белинского и И. И. Панаева) с Булгариным попадает в поле исследовательского интереса в связи с текстологическими задачами (разыскания, атрибуции, атетезы) и задачей создания историко-литературного и реального комментария к произведениям «второго ряда» (очерковая и фельетонная проза Ивана Панаева, водевили «Утро в редакции» Некрасова, «Натуральная школа» П. А. Каратыгина, «Петербургские квартиры» Ф. А. Кони и т. д.).

С одной стороны, выводы, не противоречащие выводам предшествующих периодов, базируются на добротном, скрупулезном изучении фактуры. С другой стороны, этой фактурой служат достаточно локальные явления литературного процесса; будучи безусловно значимыми, они не всегда являются вершинными явлениями: так, «Пьяница» (стихотворение Некрасова) или альманах «Первое апреля» по художественному значению все же не равны романам зрелого Тургенева или Достоевского. Да и Некрасов (двадцати с небольшим лет от роду в начале 1840-х) предстает при более заметном и более эмоциональном Белинском и при направлении: он – принадлежащий направлению писатель и издатель, но он же – один из людей, формирующих направление. Исследовательская оценка Булгарина также не претерпевает изменений. На этом этапе и написаны упомянутые выше статьи Г. О. Берлинера и М. М. Гина.