Возражения Маркса, изложенные им в вышеупомянутом «письме», состоят в следующем: он, Маркс, не выдает свою формулу капиталистического процесса за «passe par tout историко-философской теории»; он утверждает только, что, раз вступивши на этот путь, всякая страна, в том числе и Россия, должна будет подвергнуться формулированным им законам экономического развития; что затем дело в каждом отдельном случае определяется особенностями исторических условий и он вовсе не считает для России обязательным вступать на капиталистический путь; даже обезземеление народа, составляющее необходимое условие капиталистического процесса, не непременно, однако, ведет к нему и может, в зависимости от исторической обстановки, завершаться и как-нибудь иначе.

Письмо Карла Маркса было опубликовано только в 1888 году, и я не знаю, как отнесся бы к содержащимся в нем объяснениям покойный Зибер. Но тогда, в 1878 г., он твердо стоял на общеобязательности формулированного Марксом процесса. В качестве неофита гегельянства он был беспощаден, и история пшеничного зерна, отрицающего себя в стебле, чтобы вновь отринуть это отрицание в колосе, была для него прообразом русской, как и всякой другой истории. Добрый человек, наверное, никому в жизни не сделавший зла сознательно, он не смущался, однако, тем множеством скорбей и страданий, которыми сопровождается вторая ступень гегелевской триады, – они неизбежны и сторицей окупятся на заре новой жизни. «Пока мужик не выварится в фабричном котле, ничего у нас путного не будет», – говорит Зибер.

Отстаивая этот тезис, он употреблял всевозможные аргументы, но при малейшей опасности укрывался под сень непреложного и непререкаемого трехчленного диалектического развития. Так, например, опасности физического и духовного вырождения, которая и по Марксу грозит европейскому пролетарию, Зибер противопоставляет ничуть не меньшую опасность такого же вырождения нашего мужика-собственника при наличных условиях. А когда я возражал, что от дождя в воду нет резону бросаться, он говорил: все равно; другого пути нет. Беседуя с ним, я не раз вспоминал Белинского в период его увлечения «действительностью» по Гегелю. Зибер был, насколько я его мог узнать, человек спокойный, и бурнопламенность Белинского ему была вовсе не свойственна, но оба они были не скажу придавлены, а ослеплены красивой симметрией метафизического построения. Белинский, как известно, кончил бурным восстанием, характерно выразившимся в одном из писем к Боткину: «Благодарю покорно, Егор Федорович (Гегель), – кланяюсь вашему философскому колпаку; но, со всем подобающим вашему философскому филистерству уважением, честь имею донести вам, что, если бы мне и удалось влезть на верхнюю ступень лестницы развития, я и там попросил бы вас отдать мне отчет во всех жертвах условий жизни и истории…».