Мистер Мэлакер был превосходным учителем, но большим плагиатором[397], он давал больше знаний, чем было нужно, но не с того конца. Прогресс в моем обучении был пропорционален времени, которое я провел с ним: если по приезде я почти не владел латынью, то ко времени отъезда оттуда уже познакомился с некоторыми избранными латинскими поэтами и другими авторами, научился писать на заданные темы, составлять письма и диалоги, а также немного говорить на этом языке. Я хорошо помню, как в ноябре перед моим отъездом м-р Мэлакер дал мне много советов, а напоследок сказал: «Что касается твоего образования, не опасайся за него. Я знаю, что ты с большой пользой для себя провел это время». Только в одном его можно было упрекнуть: он не пекся о душах своих учеников, хотя сам был священником, никогда не заботился о том, чтобы они записывали его проповеди или повторяли то, что выучили по этим записям. Я не могу без ужаса подумать о том беспросветном безбожии, в котором я тогда пребывал, хотя и ходил в церковь каждое воскресенье, но не обращал внимания на то, что там читают, о чем молятся или проповедуют, проводил время в Божьем доме столь же нечестиво, как и по выходе оттуда, даже в Его день[398].

В ноябре я проделал весь путь из западных графств (куда с тех пор не возвращался) до Лондона в сопровождении только одного отцовского слуги, но все же, Божьей милостью, мы благополучно добрались туда. Я испытал большую радость, встретив обоих родителей и четырех любимых сестер, – все они теперь жили с отцом в его конторе на Ченсери-Лейн. Вскоре было решено, что мне не нужно возвращаться в западные земли, поскольку это далеко, да и содержание мое там было скудным и недостаточным, а следует поступить в школу в Лондоне. Вскоре после рождественских каникул я поселился с неким м-ром Генри Рейнолдсом, проживавшим в приходе Сент-Мэри-Экс[399], напротив церкви… У него была дочь по имени Бэтшуа (Bathshua), превосходно знавшая греческий, латинский и французский языки, а также понимавшая древнееврейский и сирийский. Ученостью она далеко превосходила своего отца, который лишь изображал из себя ученого. Благодаря славе о ее знаниях (полученных ею от других), к ее отцу поступало много учеников, которые в противном случае не стали бы селиться и надолго оставаться с ним. И тем не менее у него была приятная манера преподавать, отличавшая его от других наставников, ибо розга и линейка[400] в его школе были выставлены скорее как знаки его власти, чем орудия его гнева, и редко использовались для наказания за проступки. Обычно он щедро награждал изюмом или другими фруктами заслуживших это, если позволяло время года, и полагал, что ненаграждение нерадивых и небрежных учеников равнозначно самому строгому наказанию. <…>