Итак, назначив этой девочке свидание вечером в том же месте, поскольку он хотел войти во влагалище, в тесноту мест[407], а холодность, которая обычно в таких случаях овладевала им, ослабила ему как раз то место, которое он никак не мог оставить без внимания, он отнюдь не был сердит или взволнован, как иногда уже случалось с ним. Напротив, ночью этот инцидент породил в нем мысли самые серьезные и приятные за всю его жизнь. Так, как только он лег, то начал философствовать о том неповиновении, которое постоянно, во всех самых важных случаях, оказывал этот средний член в верхней части, и хотел понять, происходит ли эта слабость от нее или от него. Поэтому, желая получше узнать источник и причину своего недуга, он начал прежде всего обдумывать его последствия и восстанавливать в памяти по порядку все симптомы, которые обыкновенно имели место. Прежде чем оказаться с какой-нибудь женщиной, он ощущал несказанный пыл и нетерпение все время, пока она отсутствовала; затем, уже в ее присутствии, его охватывали приступы какого-то ужасного стыда, бросавшего его в такой холод, что ни тепло заботы, ни вино, ни ласки, ни даже поцелуи не могли его побороть. Нужно было произвести сильные и многочисленные движения руками в течение целого часа, пока обе не уставали. И после того, как он хорошенько разминался, трясся и растирался и представлял себе самых редких красавиц, какие только есть в свете (поскольку Орест в таком расположении духа никогда не грезил о своих действиях в отношении нынешнего объекта, а только о какой-нибудь другой женщине, внешность которой ему когда-либо нравилась), ему удавалось только сильно пропотеть после озноба столь жестокого, что не было ни малейшей части тела, которая не тряслась бы в конвульсиях. Это порождало столь рассеянное состояние духа, что большую часть времени он находился в полубессознательном состоянии. То, что после этого он собирался домогаться и умолять новую пугливую лошадку, могло случиться только тогда, когда он проявлял самые яркие причуды и упрямство, ибо тысячу раз видел, как он вставал и, когда собирался уже войти, падал более безжизненный, чем раньше. Наконец, после двух-трех часов подобного развлечения наибольшее удовлетворение, которого он мог достичь, но опять же таки редко, были каких-нибудь три-четыре капли спермы, которым он позволял выходить с некоторым злорадством, ибо вместо того, чтобы быть в состоянии заниматься любовью, он был пустой и дряблый как никогда, и вместо того, чтобы приносить наслаждение, приносил боль. Эти чрезвычайные усилия порождали такую усталость, что нужна была не одна ночь, чтобы прийти в себя, и следы ее не один день сохранялись на лице.