Тогда мы разрыдались. Мы просили ее, ради Господа и нашей добродетели, не забывать нас и обещали исправиться. Наконец она согласилась, но под условием, что мы не будем больше общаться ни с одним из той компании и воистину исправимся. Я плакала всю ночь, все проходило у меня перед глазами: моя прошлая счастливая детская жизнь, и эти злые, беспорядочные желания. Но я – нет, не я, Господь помог мне это преодолеть. Когда должно было состояться следующее сборище, мы не пошли, и с тех пор я не говорила ни с кем из мужской части этой компании. Двух юношей из их числа постигла очень печальная судьба; вскоре после этого они попали в беспутную компанию, заработали дурные болезни, один из них был посажен своим отцом под замок, выпущен, но, поскольку он уже привык к разгульной жизни, в 17 лет он умер от мучительной болезни. Другой юноша, любимое дитя своей матери, умер на следующий год от истощения.

Итак, мы прожили еще полтора года с нашей гувернанткой, и это было спокойное, тихое время. Я могу искренне сказать, что в те годы я стала поистине добродетельна.

Еще один год после этого мы снимали мызу возле Даммтора; потом мой отец должен был отказаться от этого сада, и в 1763 г. мы сняли другой, в квартале Св. Георга. Его местоположение было не столь удачным, он был не так красив и близок к природе, но и старый и малый чувствовали себя там привольно, могли делать все что угодно. Это делало новый сад лучше, потому что своя воля дороже золота. Портило эту мызу только одно. Наши соседи всегда, а особенно по воскресеньям, расхаживали в самых лучших нарядах, а мы не могли этого себе позволить. В те годы мы действительно одевались хуже, чем это полагалось нашему сословию, даже наша мать почти не следила за модой; в то время она была самой домашней, благочинной и умеренной женщиной этого мира, и я думаю, что это из-за нас, и еще я думаю, что это было правильное время для того, чтобы быть такой. Но это было нам в немалую досаду, мы стыдились того, что нас видели в нашей одежде, выходили гулять только тогда, когда надеялись никого не встретить, и даже праздники, когда мы сами с таким удовольствием нарядились бы, были для нас несчастными. Желание нравиться столь же укоренилось в наших сердцах, как и в сердцах всех девушек. Действительно ли хорошо подавлять это желание совершенно? Разве не разразится оно тогда с гораздо большей силой, когда девушки внезапно получают почти полную свободу? Все остальное наше время проходило в трудах; мы были ежечасно заняты. Наш учитель приносил нам множество книг, и они составляли мою воскресную радость, помогали забыть о туалетах и гулянии, потому что в другие дни мне не было позволено читать. Таким образом, в истинном смысле слова, воскресенье было для меня отдыхом.