Маргарита Милов
(1748–1826)
Маргарита Милов
(1748–1826)
Автобиография Маргариты Милов одновременно может рассматриваться и как ординарный, и как незаурядный источник. С определенной точки зрения, эта написанная в конце XVIII в. автобиография выглядит как набор штампов, прежде всего религиозных и социальных. Маргарита придерживалась протестантского вероисповедания и благодарила Бога за возможность соблюдать нормы поведения, соответствующие ее происхождению из гамбургского патрициата. Чувства, наполнявшие собой ее детские годы, вроде бы тоже не слишком оригинальны: желание нравиться, восхищение красотами природы, стыд за худшие, чем у сверстниц, наряды, но самое главное: сильнейшее опасение нарушить «комильфо», преступить правила поведения девушки из хорошего общества. С другой стороны, небезынтересным и очень характерным для культуры этого времени является как раз сочетание некоторых внешне противоречивых компонентов: хотя бы того же светского, довольно легкомысленного, самовосприятия Маргариты с приобретенной несколько по инерции, но тем не менее абсолютно непоколебимой уверенностью в правильности христианских норм (по крайней мере Маргарита не представляет себе, как можно писать, представлять что-либо противоречащее этим нормам). Если подойти к нижеприведенному тексту с этой точки зрения, мемуары Маргариты Милов покажутся весьма интересным источником, тем более что автору свойственен достаточно высокий уровень рефлексии и откровенности[653].
Моя жизнь
Моя жизнь
С того времени, как я себя помню, я ходила в школу учиться чтению. Когда мне было восемь, а у моей матери было шесть детей, в 1756 г. у нас в доме появилась гувернантка, которая смотрела за тремя девочками. Мы почти все время были при ней, и для этого была отведена комната, которую мой отец при другом положении дел мог бы сдавать. Однако самым счастливым было все-таки время первого детства: когда, приходя из школы, мы были свободными и играли у нашей матери. По вечерам, пока не наступало время идти в постель, мы сидели у одной портнихи, которая умела рассказывать такие чудесные истории, что иногда мы проливали над ними самые сердечные слезы, а иногда так пугались, что прижимались друг к другу насколько возможно тесно. С нами всегда был наш старший брат, и это делало наши игры и забавы еще более веселыми, особенно на Рождество, когда с надеждой заучиваешь рождественские пожелания, эти маленькие молитвы. Мы почти не выходили из дома: только каждое лето мы в большой лодке плавали на сеностав, а зимой, на Рождество, ездили в гости в Альтону, к брату нашего отца, да и там не было никакой радости, помимо яблочного пирога, уже ожидавшего на печи нашего прихода. У нашей гувернантки мы научились немного бормотать по-французски, всевозможному рукоделью, а также катехизису и множеству молитв. Натура она была примечательная и, когда мы шили, пела не умолкая. Однако это имело то преимущество, что и у меня молитва стала любимым занятием. С восьми часов утра до восьми часов вечера мы должны были непрестанно шить или учиться, и только по воскресеньям у нас было разрешение и время поиграть. Эта привычка находиться в постоянной занятости, как вы знаете, осталась при мне и по сю пору. Нам запрещалось смеяться, и вообще она держала нас в великом страхе, но мне она оказывала предпочтение, потому что я могла петь вместе с ней. Кроме этого, у нас были занятия по письму, а потом по счету. Всю зиму мы выходили из дома только в церковь, ну и еще к нашим дедушкам с бабушками, и раз в год – к теткам. Летом по воскресеньям мы ездили в маленький сад в Морэ, который снимал мой отец. Было сущим блаженством выезжать за город, после того как всю неделю мы сидели запертыми в четырех стенах. Уже тогда природа и свежий воздух были для меня всем, а я так редко ими наслаждалась! Так я жила четыре года, пока наша гувернантка не вышла замуж. Ее отъезд вызвал у меня слезы, это было мое первое расставание, моя первая боль. Пусть даже привычка жить с ней вместе была воспитана только течением времени, я была к ней достаточно привязана. Проходила вторая эпоха моей жизни, такая спокойная, такая единообразная, такая свободная от страданий, как больше никогда. О годы детства, к скорейшему прохождению которых мы так стремимся, потому что мы представляем себе чудеса других лет! – эти годы никогда не повторятся, с их рождественским весельем, с радостью майского дерева на Троицу; увы, эти годы исчезли.