При этом вопрос о «магической силе», присущей языку, не обязательно рассматривать лишь как вопрос психологии архаичных религий. Мы привыкли к тому, что язык есть средство коммуникации, и часто забываем, что он предстает еще и как сила, вызывающая творческие образы и постоянно формирующая нашу живую опытную реальность. Как утверждает японский исследователь религиозного сознания Тосихико Идзуцу, разделяющий во многом позицию французского исследователя религиозных философий Анри Корбена, подобная словесная сила вызова образов основывается на том, что слова как смыслы первоначально формируются на уровне глубинного сознания и находят свое выражение в фундаментальной структуре смыслового расчленения. Но эта сила не просто создает и создавала фундаментальное смысловое расчленение, но и сопровождается при этом активным производством «горячих и волнующих» образов. Это смысловое расчленение со своими понятиями для повседневной жизни можно рассматривать как «остывшие» и адаптированные подобные горячие образы. Корбен назвал сферу, где активно действуют эти образы, mundus imaginalis, подчеркивая, что эта сила не просто сила воображения в смысле нереальной фантазии как imaginaire, а именно сила, участвующая в создании осознаваемой нами опытной реальности. В обыденном повседневном поверхностном сознании мы не осознаем, что за спиной повседневных понятий до сих пор постоянно бушует подобная сила производства образов. Однако при каждом вызове слова в речи, в частности в поэтическом употреблении, эти образы снова и снова могут сотрясать данную фундаментальную сферу сознания и вызывать огромную первозданную силу создания понятий. Образы снова начинают шатать наши «остывшие» повседневные понятия. Здесь нет четкого совпадения означающего и означаемого. Эти отношения гибкие и хрупкие. Если прибегнуть к использованному Булгаковым примеру, когда мы произносим слово «Москва», в глубинном уровне сознания мистическая идея «Москва», создавшая когда-то понятие «Москва», снова начинает сотрясаться и в сознании могут вспыхнуть сильнейшие обра-

Истинный язык как «речь», производимая Бодхисаттвой Махавайрочаны (Дайнити-Нёрай), олицетворяемым в истине как «теле закона» Дхармакая (Хосин). Человеческие языки представляют собой эмпирические формы подобного Истинного языка, следовательно, он обладает магической силой. зы[814]. Рассмотренные с такой позиции эмпирические суждения представляют собой действительно отдельный случай проявления этих экзистенциальных «идей», создающих реальность повседневной жизни. Когда Булгаков говорил о магической мощи слов, не имел ли он в виду именно эту их силу?