Для Гумилёва враг был врагом, пока мог оказывать сопротивление. В него стреляли — он стрелял в ответ, на него налетали с саблей — он выхватывал шашку, от них уходили — он шел в разведку, чтобы выяснить местоположение неприятеля. Но Николай Степанович уважал врага и считал, что это правильно. В принципе, он абсолютно прав — унижая противника, ты унижаешь себя. И Гумилёв — человек чести — прекрасно это знал. Более того, для него, в отличие от многих, враг не был a priopi порочным, злым, способным на всякие зверства. Когда его спрашивали, видел ли он зверства немцев, Гумилёв отвечал: «только в гимназии», имея в виду своего учителя немецкого языка Фидлера, немца по крови.

Это рыцарское отношение к врагу, уверенность, что и на войне есть правила, есть место чести и милосердию, сегодня, после всех ужасов Второй мировой, когда люди в буквальном смысле теряли человеческий облик и доходили до немыслимых пределов кровожадности и подлости, кажется очень наивным. Да и на фронтах Первой мировой, конечно, не все было так красиво и благородно.

Но в данном случае важно именно личное понимание войны Гумилёвым. Если бы в его представлении война не была делом тяжелым, горьким, но благородным и чистым, он никогда бы не пошел на фронт, равно, как если бы думал, что ему придется хоть как-то запятнать себя.

Но Николай Степанович был уверен, что делает благородное нужное дело, и делал его честно, как и все в жизни. И писал о нем честно, выдавая читателю лишь те векселя, по которым мог расплатиться лично. Поэтому он и не позволяет себе в военных стихах говорить от имени страны, народа, еще кого-то, что-то предрекать, кого-то обличать или прославлять. Он говорит за себя, рассказывает о том, что пережил, видел, прочувствовал сам. Именно поэтому военные стихи Гумилёва настолько отличаются от стихов его собратьев, всех кабинетных размышлений, восторженных или гневно-обличительных строк. И поэтому же Гумилёв не писал о войне специально. Он жил на ней, работал, а при первой же возможности занимался тем, что любил более всего на свете — творчеством.

Когда читаешь его «Колчан», в котором военные стихи рассыпаны, как жемчужины, среди других — из довоенной жизни, африканских экспедиций, и вспоминаешь, что книга была издана в 1916 году, в разгар войны, еще яснее понимаешь это поразительное отношение к повседневности войны, в котором опять проявляется свойство Гумилёва не вступать в перебранки с историей и не жаловаться, а спокойно и смело принимать действительность во всех ее появлениях.

То, что к 1917 году отношение Гумилёва к войне претерпело значительные изменения — факт. Былое воодушевление сменилось привычкой, превращавшей военную романтику в рутину, и, конечно же, разочарованием, потому что наши краткие спорадические успехи сменялись поражениями и отступлениями, а так называемая позиционная война выражалась для нижних чинов и младших офицеров в бесконечном сидении в окопах, перестрелках, неделях бездействия и выполнении всякой скучной и нудной работы, вроде заготовки фуража.