…и вот тут-то мы показали этому психу, что он не зря потрудился для общества. Перед каждым Новым годом по ночам визжали ножовки… Скоро от всех семидесяти остались одни колья, с полуосыпавшимися боковыми ветвями, смотреть противно и горестно… Как же было не понять еще тогда, что мы больная страна, больная неизлечимо (1/ 220).

…и вот тут-то мы показали этому психу, что он не зря потрудился для общества. Перед каждым Новым годом по ночам визжали ножовки… Скоро от всех семидесяти остались одни колья, с полуосыпавшимися боковыми ветвями, смотреть противно и горестно… Как же было не понять еще тогда, что мы больная страна, больная неизлечимо (1/ 220).

Соприкасаясь, но не сливаясь с окружающим миром, будто в отдельном микрокосмосе, живет семья еврейских интеллигентов, в квартире которых поселяются сотрудники КГБ. Отец – бывший инженер, пенсионер с больным сердцем, – собирает и чинит часы, беспрерывно звонящие и тикающие, как отзвук древней иудейской истории. Сын – обожаемый поздний ребенок, пишущий диссертацию на замысловатую и недоступную обычному уму тему, – «Опыт анализа онтологических основ древнетамильского эпоса сравнительно с изустными произведениями на пракритах». Такие «темочки» (1/208), лишенные идеологического содержания, были способом выживания советской интеллигенции. Надежда Яковлевна Мандельштам в 1956 году под руководством В.М. Жирмунского защитила диссертацию на тему «Функции винительного падежа по материалам англо-саксонских поэтических памятников». Даже эксперты КГБ не могли найти в таких темах крамолы – или не очень старались. Глава еврейской семьи – Анна Рувимовна, женщина с прекрасным иконописным лицом и острым умом, бесстрашная и не скрывающая своего презрения к «профессии» новых жильцов:

Я потратила свою молодость на субботники и воскресники, увлекалась поэзией бесплатного труда, но, оказывается, есть такое бесплатное удовольствие – не считая, конечно, стоимости бинокля, – заглядывать в чужие квартиры, в чужие окна… я не знаю, в замочные скважины. Я чувствую, как я от этого молодею! (1/213)

Я потратила свою молодость на субботники и воскресники, увлекалась поэзией бесплатного труда, но, оказывается, есть такое бесплатное удовольствие – не считая, конечно, стоимости бинокля, – заглядывать в чужие квартиры, в чужие окна… я не знаю, в замочные скважины. Я чувствую, как я от этого молодею! (1/213)

Но мужчинам страшно: «Ты мой сын, – сказал папа, – поэтому ты боишься. И поэтому говоришь об этом честно» (1/281).