Делегация уехала, зная отлично, что у комитета денег нет и что рассчитывать на его денежную поддержку не было никаких оснований. Насколько комитет был беден, Вы можете судить по тому, что через три дня после своего отъезда из Парижа Самуил Осипович написал четырем членам комитета – мне, Лурье, Крейнину и Мабо – отчаянные письма, умоляя нас уплатить одному чиновнику эквадорского Генерального консульства 1500 франков, иначе «все дело погибнет». И мы с величайшим трудом достали эти деньги и предупредили таким образом скандал.

Делегация уехала в конце июня 1934 г., и Фрей перестал созывать комитет. Между тем по Парижу поползли слухи, что Фрей, младший Бони и Раш занимаются некрасивыми паспортными гешефтами в Эквадорском консульстве. Я понял, что с такой публикой комитет явно обречен на гибель и может кончить плохо. Желая спасти дело, я решил коренным образом реорганизовать комитет путем включения в него целого ряда видных общественных деятелей. Но это оказалось почти неразрешимой задачей. Целый ряд лиц, которым я предлагал войти в комитет, мне говорили: «Как Вы можете строить такое серьезное дело, как эквадорское, когда центральной фигурой в Вашем комитете является чуть ли не уголовный тип Борис Бони, когда у Фрея плохая репутация, а 2-й Бони и Раш занимаются темными паспортными делами?» Я на это ничего не мог возразить, т[ак] к[ак] сам слышал и про Бориса Бони очень нехорошие вещи и знал, что остальные перечисленные лица не заслуживают доверия. Положение мое, Лурье и Крейнина было убийственное. Но этого было мало. Осенью 1934 г. Фрей сообщил мне, что Самуил Осипович взял у Гурвича деньги не в виде личного займа, а в виде ссуды для комитета, причем какая-то инициативная группа дала Гурвичу от имени комитета в обеспечение его займа обязательство, в случае коего Гурвичу было предоставлено монопольное право <нрзб> всех эмигрантов, которых комитет будет отправлять в Эквадор. Должен сказать, что такой образ действия Самуила Осиповича меня глубоко огорчил и возмутил. По-моему, он не имел ни юридического, ни морального права заключать такого рода сделку с Гурвичем без ведома и согласия комитета. Для меня стало ясно, что я дальше остаться в Эквадорском комитете не должен, и я подал Фрею формальное заявление о моем выходе из комитета. Одновременно со мной ушел из комитета и Лурье. Крейнин еще раньше покинул комитет, т[ак] к[ак] он претендовал на постоянное жительство в Палестине. Фрей остался председателем развалившегося комитета и, насколько мне известно, бездействовал как раньше и почти никакой материальной поддержки Самуилу Осиповичу и Бони не оказывал. А время шло. Я, конечно, поставил Самуила Осиповича в известность о моем уходе из комитета и о причинах этого ухода, причем не скрыл от него своего мнения, что если комитет не будет реорганизован и Фрей не будет отстранен от должности председателя, эквадорское дело погибнет, если еще и до Квито дошли сведения о темных паспортных махинациях Раша и младшего Бони, к которым якобы был причастен и Фрей. Сам Самуил Осипович и Борис Бони стали получать письма на имя Мабо и Лурье с требованиями, чтобы Фрей ушел и чтобы комитет был коренным образом реорганизован. Писали они об этом и Фрею, но тот долгое время на эти отчаянные письма не обращал никакого внимания. Тем временем в Париже возникло новое общество содействия еврейской эмиграции и колонизации, куда вошло довольно много известных еврейских общественных деятелей. Заинтересовались Эквадорской концессией (к этому времени договор между Эквадорским правительством и Эквадорским комитетом усилиями Самуила Осиповича и Бони был уже одобрен палатой и сенатом). Это общество, сокращенно именуемое «ЕмКом»[941], выразило готовность послать делегации в Квито единовременно 15 тысяч франков на погашение самых неотложных ее долгов (весь их долг достигал уже 27 тысяч франков) при условии, что Фрей подаст в отставку и что Эквадорский комитет будет совершенно реорганизован. Фрей упорно отказывался уходить, но под давлением категорических требований из Квито наконец уступил и подал в отставку. Эквадорский комитет был реорганизован. В него вошли 25 видных еврейских общественных деятелей. Втянули туда и меня, и Лурье. Казалось, что после этих реформ Эквадорский комитет начнет наконец функционировать нормально, но не тут-то было. Поперек дороги встал старший Бони. Когда мы вздумали приступить к сбору денег, чтобы обеспечить делегацию необходимыми средствами и наладить бесперебойную работу Эквадорского комитета, то нам прямо или намеками давали понять, что участие Бориса Бони в делегации подрывает доверие к комитету. «Мы не гарантируем, – говорили некоторые, – что Ваше дело не закончится плохо, что Бони в Квито не натворит дел за спиной Житловского». Словом, мы опять оказались перед глухой стеной недоверия и даже вражды. Была еще беда: «ЕмКом» обязался уплатить 15 тысяч франков одновременно. Рассчитывал он на то, что ему комитет делегации в Париже был должен 14 тысяч франков и HiceT[942] – семь тысяч долларов («ЕмКом» явился преемником Эмигдиректа). Но комитет делегации стал выплачивать свой долг небольшими суммами, a HiceT скандально отказался платить свой долг. Мы напрягали все свои силы, обходили богатых людей, выпрашивали их пожертвования и кое-как сколотили 15 тысяч франков, но посылались они частями и с опозданием. За три месяца опоздания долг делегации, конечно, сильно увеличился. План Самуила Осиповича вернуться в Париж расстроился, и положение делегации стало снова очень тяжелым.