Как-то мы гуляли в парке, и Юрий Николаевич говорит: «Давай зайдем к Камилу, он тут неподалеку живет». Мы зашли, и там был еще Боря Жутовский (Борис Иосифович, художник. – Д. С.), рисовал портрет Камила. Тяжелая болезнь придавала его облику какую-то неимоверную мудрость. Он мало говорил, сидел в кресле, как богдыхан. Была еще его жена Оля (журналист Ольга Ростиславовна Сидельникова. – Д. С.), очень милая, мы с ней потом долго поддерживали отношения. И Юра стал делать свой набросок, на основе которого написал потом портрет – на мой взгляд, прекрасный. Мне неловко было задавать вопросы, да и вообще какое-то умиротворение было разлито в воздухе. Назавтра они должны были улетать в Германию – кажется, на повторную операцию.

Камил Икрамов ушел из жизни через очень короткое время после того визита.

По-своему важным для «портретной галереи» Ларина представляется изображение еще одного литератора – поэта Ивана Жданова. Они не были близкими друзьями, но в произведениях Жданова (кстати, уроженца алтайской деревни, земляка Василия Шукшина) содержалось много такого, что не могло не отзываться в душе художника, постоянно думающего о «конфликте между изобразительностью и музыкальностью». Будучи одним из основателей движения метареалистов (поначалу они именовали себя метаметафористами), Иван Федорович в своей поэзии стремился заново сложить мир, лишенный целостности, разобранный на трюизмы и сугубо утилитарные сегменты. Эта задача в определенном смысле противостояла эстетике концептуализма, к проявлениям которой на художественном поле Ларин относился чрезвычайно критически (по воспоминанию Ольги Яблонской, формулировал он это следующим образом: «Мне не интересны их ребусы, даже когда я могу их легко разгадать»).

На портрете Ивана Жданова, написанном в 1995 году, сидящая в кресле фигура модели словно выдвигается постепенно на зрителя, с трудом отделяясь от фона – хотя вовсе и не фона даже, а стихии красочного вещества, из которого и сама она, по сути, состоит. Ноги, положенные одна на другую, видны гораздо отчетливее, чем верхняя часть туловища и тем более голова, подпираемая кистью руки. Лица почти не различить, но мы инстинктивно ощущаем, что как раз его выражение, не доступное нам, и должно быть здесь главным – не ноги же. И все-таки вместо спрятанной мимики мы вынуждены сосредоточиться на жесте левой руки, который в итоге оказывается более «говорящим», чем глаза… Ольга Максакова вспоминает, что работа тогда шла в некотором смысле от обратного, от проявленности черт к их сокрытию: