Юрий Николаевич внимательно следил за его развитием как самостоятельного живописца, – вспоминает Ольга Максакова, – когда мог, ходил на выставки. Было интересно наблюдать, как они перемещаются от работы к работе, тихо перекидываясь немногими фразами. Женя тоже не упускал возможность прокомментировать новые работы Ларина, забегая в мастерскую. По мере сил он старался помогать физически: загрунтовать или натянуть холст на подрамник, подготовить что-то для выставки. Вообще-то всегда находились друзья-художники или соседи по мастерской, но Юрий Николаевич нередко звонил Жене: по-видимому, для него была важна не столько физическая помощь, сколько общение с человеком, разделявшим его отношение к живописи.

Юрий Николаевич внимательно следил за его развитием как самостоятельного живописца, – вспоминает Ольга Максакова, – когда мог, ходил на выставки. Было интересно наблюдать, как они перемещаются от работы к работе, тихо перекидываясь немногими фразами. Женя тоже не упускал возможность прокомментировать новые работы Ларина, забегая в мастерскую. По мере сил он старался помогать физически: загрунтовать или натянуть холст на подрамник, подготовить что-то для выставки. Вообще-то всегда находились друзья-художники или соседи по мастерской, но Юрий Николаевич нередко звонил Жене: по-видимому, для него была важна не столько физическая помощь, сколько общение с человеком, разделявшим его отношение к живописи.

На портрете 1998 года Коробейников предстает человеком, погруженным в неотступные мысли – и, кажется, готовым вот-вот принять какое-то трудное для себя решение. Обычно Ларин усаживал своих моделей в кресло, но здесь герой помещен на аскетичный табурет, почти не видимый глазу. Табурет явно неудобный, однако портретируемому не до того, чтобы придавать значение такому пустяку. Он вообще не позирует, а будто пребывает наедине с экзистенцией. Этого эффекта автору достаточно: ничего другого, намеренно драматического, здесь нет.

Еще одним художником – вернее, художницей, – из поколения намного моложе себя, с кем Ларин был долгое время дружен, особенно в последние годы своей жизни, оказалась Татьяна Петрова, выпускница Суриковского института. Они познакомились во второй половине 1990‐х благодаря Евгению Кравченко, и со временем их общение становилось все более частым и доверительным. Преимущественно беседовали об искусстве, но и о жизни тоже. «Отношения у нас были очень человеческие, – рассказывает Татьяна Николаевна. – Я приходила всегда с радостью, мне это было необходимо». Профессиональных наставлений Ларин ей впрямую не давал, зато приглашал с собой в недальние походы по Москве за набросками, а еще с охотой показывал собственные работы и живо интересовался ее мнением. «Сначала некоторые казались слишком свободными, даже не законченными чуть. Но они притягивали», – признается Петрова. И констатирует: «Думаю иногда, что он сделал из меня художника – больше, чем все школы, институты, друзья».