Я помню себя с четырех лет. Помню маленькую квартирку на Серпуховке. Напротив стоял одноэтажный магазин, где крупными буквами было написано «Рыба». Кажется, потом его разбомбили. Помню своих родителей – маму Иду и папу. Помню выезды на дачу в Кратово. Помню начало войны, когда была бомбежка, и мои родители вырыли бомбоубежище прямо около дачи. Все это в тумане, где-то далеко-далеко…

Я помню себя с четырех лет. Помню маленькую квартирку на Серпуховке. Напротив стоял одноэтажный магазин, где крупными буквами было написано «Рыба». Кажется, потом его разбомбили. Помню своих родителей – маму Иду и папу. Помню выезды на дачу в Кратово. Помню начало войны, когда была бомбежка, и мои родители вырыли бомбоубежище прямо около дачи. Все это в тумане, где-то далеко-далеко…

Нынешняя книга по определению не может служить равноценной заменой той неосуществленной автобиографии. Не все факты восстановимы за давностью лет, не все тонкие связи между событиями поддаются убедительной реконструкции. Что уж говорить про мысли, переживания, субъективные оценки. Словом, получилась совершенно иная книга – но приблизительно о том же, хотелось бы надеяться. И главный из нее вывод, который подразумевался автором: Юрий Ларин – художник, в первую очередь. Это самое важное из того, что надо о нем знать. Всякое другое тоже интересно, разумеется, и другого было немало, но именно это – наиважнейшее. А существование художника неотделимо от длительного и внешне монотонного труда, который неизбывен, сколько бы всего разного – хоть патетичного, хоть авантюрного, – ни рассказывали о людях этой профессии. В любом случае диапазон от «уникального» до «типичного» мы старались не сжимать.

И еще одно соображение. Вписать искусство Ларина в новейшую историю отечественных художеств трудно не потому, что оно какое-то чересчур экстравагантное или вневременное. Как раз нет, оно вполне принадлежит своему времени и соотносится с теми локациями, где создавалось. Что не отменяет ни общечеловеческого, ни даже надмирного в нем. Само по себе это искусство, как и фигура его создателя, без скрежета, хотя и с необходимыми пояснениями, встраиваются в контекст эпохи – вернее, даже двух: советской и постсоветской. Об этом, среди прочего, и шла в книге речь.

Но вот парадокс: контекст – органичный, искусство – с ним соотносимое, а место в истории – неопределенное. Причем касается это не одного лишь Ларина, а целого ряда художников из его среды и поколения; иначе говоря – изрядного «культурного слоя». Ведь чтобы разобраться, кто из них чего достоин (теперь уже во многих случаях посмертно, хотя авторы подобного склада встречаются и в последующих генерациях) и кому все-таки уготовано место в анналах, пусть гипотетическое, надо бы как минимум представлять, что это были за люди и чем именно занимались.