Именно как следствие навалившихся на Белого несчастий, из которых самое страшное — уход Аси, понимал его танцевальную горячку В. Ф. Ходасевич:

Его очень задергали в Берлине. Жена пишет ему злобно-обличительные послания. Мать умерла. Добронравные антропософы пишут ему письма «образуммевающие» <так!>, по антропософской указке, которая стоит марксистской. Вместо людей вокруг него собутыльники или ребятишки. Он сейчас так несчастен, как никогда не был, и очень трудно переносит одиночество. Хуже всего то, что он слишком откровенен, и иногда люди устраивают себе из этого забаву, а то и примазываются к нему ради карьеры. Ходят в кабаки «послушать, как Белый грозит покончить с собой», «поглядеть, как Белый танцует пьяный»[833].

Его очень задергали в Берлине. Жена пишет ему злобно-обличительные послания. Мать умерла. Добронравные антропософы пишут ему письма «образуммевающие» <так!>, по антропософской указке, которая стоит марксистской. Вместо людей вокруг него собутыльники или ребятишки. Он сейчас так несчастен, как никогда не был, и очень трудно переносит одиночество. Хуже всего то, что он слишком откровенен, и иногда люди устраивают себе из этого забаву, а то и примазываются к нему ради карьеры. Ходят в кабаки «послушать, как Белый грозит покончить с собой», «поглядеть, как Белый танцует пьяный»[833].

Он же «диагностировал» в танце Белого эротический подтекст и, можно сказать, эротический протест:

He в том дело, что танцевал он плохо, а в том, что он танцевал страшно. В толчею фокстротов вносил он свои «вариации». Танец превращался в чудовищную мимодраму, порой даже и непристойную. <…> То был не просто танец пьяного человека: то был, конечно, жест: символическое попрание лучшего в себе, кощунство над самим собой, дьявольская гримаса себе самому — чтобы через себя показать ее всему Дорнаху. <…> Он словно старался падать все ниже. Как знать, может быть и надеялся: услышат, окликнут… Но Дорнах не снисходил со своих высот, а Белый ходил по горячим угольям. <…> Возвращаясь домой, раздевался он догола и плясал, выплясывая свое несчастие[834].

He в том дело, что танцевал он плохо, а в том, что он танцевал страшно. В толчею фокстротов вносил он свои «вариации». Танец превращался в чудовищную мимодраму, порой даже и непристойную. <…> То был не просто танец пьяного человека: то был, конечно, жест: символическое попрание лучшего в себе, кощунство над самим собой, дьявольская гримаса себе самому — чтобы через себя показать ее всему Дорнаху. <…> Он словно старался падать все ниже. Как знать, может быть и надеялся: услышат, окликнут… Но Дорнах не снисходил со своих высот, а Белый ходил по горячим угольям. <…> Возвращаясь домой, раздевался он догола и плясал, выплясывая свое несчастие[834].