И вот — я вернулся <…> в Германию; и увидел Асю (она был в Берлине с эвритмическими дамами); мы друг друга мало видели — она была так занята — репетиции, выступления, «rendez-vous» со знакомыми! — Мы были «en deux» лишь два раза; и она сказала: Наша совместная жизнь прекращена — я был подготовлен! — Она была добра ко мне, благородна, как … «первая ученица» пансиона — с «книксенами»; я был таким же <…>.

И вот — я вернулся <…> в Германию; и увидел Асю (она был в Берлине с эвритмическими дамами); мы друг друга мало видели — она была так занята

— репетиции, выступления, «rendez-vous» со знакомыми! — Мы были «en deux» лишь два раза; и она сказала: Наша совместная жизнь прекращена — я был подготовлен! — Она была добра ко мне, благородна, как … «первая ученица» пансиона — с «книксенами»; я был таким же <…>.

Или:

«Сейчас я покинут Асей. Она потеряла ко мне интерес…» — «У нее другие интересы — эвритмические, антропософские интересы; и они пожирают прежний путь между нами…»[841]

«Сейчас я покинут Асей. Она потеряла ко мне интерес…»

— «У нее другие интересы — эвритмические, антропософские интересы; и они пожирают прежний путь между нами…»[841]

В очерке «Почему я стал символистом…» свое якобы «лечебное» фокстротирование Белый противопоставлял «хейль-эвритми» (heileurythmie), лечебной эвритмии. Предпочтение фокстрота эвритмии писатель объяснял тем, что «учительниц эвритмии при нем не было». Но очевидно, что ему необходима была не «учительница эвритмии», а только — Ася, да и та не как эвритмистка, а как его, Белого, возлюбленная и жена:

<…> с оглядкою вылезаю из «логова» моего погибающего «Я» — в райские луговины антропософии, на которой пляшут эвритмические спасительницы, забывшие для плясок мужей, детей, родину, т. е. все то, что… мы называем правдою жизни, а не «истиною» в кавычках; боюсь, что Ася везет мне «истины»; если б она без «истин» привезла бы лишь прежнюю самою себя, я бы выздоровел, —

<…> с оглядкою вылезаю из «логова» моего погибающего «Я» — в райские луговины антропософии, на которой пляшут эвритмические спасительницы, забывшие для плясок мужей, детей, родину, т. е. все то, что… мы называем правдою жизни, а не «истиною» в кавычках; боюсь, что Ася везет мне «истины»; если б она без «истин» привезла бы лишь прежнюю самою себя, я бы выздоровел, —

жаловался он оставшейся Петрограде своей подруге С. Г. Спасской[842]. В этом же письме С. Г. Спасской именно отсутствием Асиной любви и заботы объясняет Белый свое «убегание <…> от „раев антроп<ософской> общественности“ в <…> Varieté, где пляшут не эвритмистки, а просто люди, хотя и … „полунагие“; и это откровеннее эвритмических выгибов <…> я убегаю от „мистических“ телодвижений жены к весьма откровенно реальным телодвижениям девиц Varieté»[843].