Или:
Все трудное, что пришлось пережить, — душевного порядка. И не то, чтобы Ася меня бросила (мы же в прекрасных отношениях), а то, что антропософия ее совершенно фанатизировала. Ей некогда думать о себе и обо мне, как ей некогда думать ни о чем, кроме своей службы делу Доктора, — говорю службы, потому что охота пуще неволи… Что ее толкает так калечить свою душу и жизнь (свою и мою) — не знаю, или вернее знаю, но… не одобряю. Конечно, мне грустно ехать к жене и очутиться без жены, одному в Берлине. До сих пор она была 3 раза наездом из Швейцарии (ведь она разъезжает с эвритмией по городам, танцует то здесь, то там: то в Норвегии, то в Праге, то в Лейпциге, то в Штутгарте). Так же с турнэ заезжает она и в Берлин[838].
Все трудное, что пришлось пережить, — душевного порядка. И не то, чтобы Ася меня бросила (мы же в прекрасных отношениях), а то, что
Порой Белый пытался сохранять некоторую объективность и, преодолевая раздражение и возмущение, отмечать достижения жены-эвритмистки:
Мне непереносно, что антропософия отняла у меня Асю (где ей до меня, когда она себя давно забыла и — в огне дела); но глядя со стороны, — не могу не сказать: «Молодцы» (Белый — Иванов-Разумник. С. 241)[839].
Мне непереносно, что антропософия отняла у меня Асю (где ей до меня, когда она себя давно забыла и — в огне дела); но глядя со стороны, — не могу не сказать: «Молодцы» (
Однако ревность явно превалировала над объективностью. То, что под антропософией-разлучницей Белый прежде всего подразумевал эвритмию, наиболее отчетливо выражено в письме Белого Елене Фехнер: «<…> евритмическое искусство отняло у меня жену (это — факт)»[840]. Раскрытию этой болезненной темы посвящена значительная часть исповедального письма от 24–26 декабря 1921 года к немецкому антропософу Михаилу Бауэру: