Тесная двадцатилетняя дружба не мешала и не мешает мне быть объективным, видеть провалы и слабости <…>; но слабость эта — не художественная и не идейная, а слабость приспособленчества, которая, конечно, отражалась и на идеях, и на художестве[1413].

Тесная двадцатилетняя дружба не мешала и не мешает мне быть объективным, видеть провалы и слабости <…>; но слабость эта — не художественная и не идейная, а слабость приспособленчества, которая, конечно, отражалась и на идеях, и на художестве[1413].

В памяти Иванова-Разумника от споров в Детском Селе осталось то, что Белый воспринимал его критику конструктивно: «У меня бывало много возражений, иной раз острых. Кое с чем он соглашался и исправлял, кое-что отстаивал до конца»[1414]. А также то, что Белый был… необидчив. «Открою Вам один свой секрет, который как-то к случаю открыл и Белому (а он — не обиделся)», — рассказывал Иванов-Разумник М. М. Пришвину в письме от 30 января 1934 года:

<…> Как-то раз за вечерним чаем вспыхнул жаркий бой: Белый, весь «огоголенный», вдруг опрокинулся со всею яростью (а в ярости он бывал великолепен) на прозу Пушкина, считая ее мертвой, сухой, безжизненной — и восторгаясь ритмически певучей и образной фразой Гоголя. Я принял вызов, и у нас состоялась своеобразная дуэль, при наших женах-секундантах. Каждый из нас должен был прочитать вслух страницу прозы «своего» автора, а потом честно признаться в своем впечатлении. <…> Он честно признал себя побежденным и взял назад все свои нападки на прозу Пушкина. Тут-то к слову я и открыл ему свой секрет, которого никому не открывал, а теперь второму открываю Вам: для меня Белый — безмерно усложненный Гоголь наших дней (говорю о прозе); я изумляюсь, восторгаюсь, изучаю его слово за словом, даже букву за буквой <…>, — но все это мне, в конце концов, враждебно, как между нами говоря, и весь Гоголь. <…> И Белый — не обиделся <…>[1415].

<…> Как-то раз за вечерним чаем вспыхнул жаркий бой: Белый, весь «огоголенный», вдруг опрокинулся со всею яростью (а в ярости он бывал великолепен) на прозу Пушкина, считая ее мертвой, сухой, безжизненной — и восторгаясь ритмически певучей и образной фразой Гоголя. Я принял вызов, и у нас состоялась своеобразная дуэль, при наших женах-секундантах. Каждый из нас должен был прочитать вслух страницу прозы «своего» автора, а потом честно признаться в своем впечатлении. <…> Он честно признал себя побежденным и взял назад все свои нападки на прозу Пушкина.

Тут-то к слову я и открыл ему свой секрет, которого никому не открывал, а теперь второму открываю Вам: для меня Белый — безмерно усложненный Гоголь наших дней (говорю о прозе); я изумляюсь, восторгаюсь, изучаю его слово за словом, даже букву за буквой <…>, — но все это мне, в конце концов, враждебно, как между нами говоря, и весь Гоголь. <…> И Белый — не обиделся <…>[1415].