Политическая составляющая отношений Белого и Иванова-Разумника не менее существенна, чем собственно художественная. Они познакомились в 1913 году в связи с подготовкой к печати романа «Петербург» в издательстве «Сирин». Однако подлинное сближение произошло после возвращения Белого из Дорнаха в Россию (1916), в канун и в годы Русской революции[1394]. В то время Белый находился на распутье — политическом и нравственном. Он метался между «кадетской общественностью», представленной в окружении писателя З. Н. Гиппиус, Д. С. Мережковским, Н. А. Бердяевым, А. В. Карташевым, а также лидерами партии конституционных демократов Ф. Ф. Кокошкиным и Ф. А. Головиным, — и Ивановым-Разумником, «духовным максималистом»[1395], ставшим левоэсеровским литератором (заведовал литературными отделами в газете «Знамя труда» и журнале «Наш путь»[1396]). Ненавидящий декадентство и кадетскую умеренность, Иванов-Разумник приложил немало усилий для того, чтобы отвратить Белого от тех его друзей, которые хотели остаться в рамках Февральской революции[1397]. Именно Иванов-Разумник объединил Андрея Белого, Александра Блока, Сергея Есенина, Николая Клюева и других в неформальную в группу «Скифы»[1398], став ее идеологом и редактором двух одноименных альманахов[1399], объяснил писателям-«скифам» необходимость принять кровавые издержки революционных преобразований, неизбежные, по его мнению, на пути от революции политической к революции социальной и от революции социальной к революции духа. Процесс своего политического самоопределения Белый описывал в «Ракурсе к дневнику» как процесс неуклонного «полевения», приведшего к соединению с Ивановым-Разумником, «занимающим ультра-левое положение в эс-эровских кругах» (РД. С. 434). Именно под влиянием Иванова-Разумника «определилась до конца <…> политическая левизна» Белого (РД. С. 432) и в конце концов его выбор в пользу Октябрьского переворота.

Однако ко второй половине 1920‐х ситуация кардинально изменилась. Иванов-Разумник занял позицию стойкого неприятия советской власти:

Стояли мы в свое время за «углубление» политической революции до социальной; <…>. Социальная революция висела в воздухе <…>. Ошибка была в другом. Как мог я, всю свою литературную жизнь боровшийся с русским марксизмом, <…> как мог я на минуту поверить в возможность хотя бы временного «пакта» с большевизмом, с его обманной «диктатурой пролетариата», с его компромиссами и всем тем, что восхищает его сторонников: «нет краше зверя сего!» Зверь сей сумел, сперва прикинувшись лисой, по одиночке проглотить всех: в январе 1918 г. — учредительное собрание и правых эсеров, в апреле анархистов, в июле — левых эсеров… Да что там эсеры! Вот и четверть века прошло, а лисий хвост и волчья пасть остаются верны себе <…>[1400].