<…> именно от него, поэта остро лирического, никто не ждал осуществления эпической поэмы — и какого размаха! <…> с недоверием подходили мы, слушавшие, к этой неожиданной громадной эпической поэме, с ее певуче-старомодным пятистопным ямбом и шестистрочными строфами… И после первой же песни почувствовали силу и размах, глубину и свободу. О всеоружии техники не говорю: свободные рифмы (намеренно перебиваемые простейшими, глагольными), остро ломающийся размер (иногда хореический среди ямба), прихотливо играющая цезура — обо всем этом подробно расскажут когда-нибудь специалисты формального метода. Но внешняя сила соответствует здесь силе внутренней <…>. Поэма — широкого размаха <…>[1460].
Вольно или невольно, но приемы анализа Белым поэмы Санникова фактически повторяют приемы, использованные Ивановым-Разумником при анализе поэмы Гиппиуса. Оба критика хвалят поэтов-лириков за обращение к эпическому жанру, оба дают оценку формальной стороне стиха и оба указывают на глубокое духовное содержание, скрывающееся за эпической формой. Главное же, что и Иванов-Разумник, и Белый считают, что превозносимые ими поэты заполнили своими произведениями пустующие литературные ниши и именно этим вписали себя в историю. Если для Белого Санников стал создателем производственной поэмы, то для Иванова-Разумника Гиппиус — создателем поэмы символической:
Эпическая, философская, символическая поэма — ее не хватало в истории нашего символизма. Огненное «Возмездие» Блока — осталось незавершенным; «Младенчество» Вяч. Иванова едва начато; из задуманных «Трех свиданий» Андреем Белым написано пока лишь «Первое свидание». И законченная, цельная «поэма песен в двадцать пять» Влад. Гиппиуса заполняет свободное место, а самого его, мало кому известного лирического поэта, ставит в первые ряды старших поэтов символизма[1461].
Эпическая, философская, символическая поэма — ее не хватало в истории нашего символизма. Огненное «Возмездие» Блока — осталось незавершенным; «Младенчество» Вяч. Иванова едва начато; из задуманных «Трех свиданий» Андреем Белым написано пока лишь «Первое свидание». И законченная, цельная «поэма песен в двадцать пять» Влад. Гиппиуса заполняет свободное место, а самого его, мало кому известного лирического поэта, ставит в первые ряды старших поэтов символизма[1461].
Несомненно, статья «Три богатыря» была Белому известна. Высокая оценка Ивановым-Разумником творчества Гиппиуса могла и в 1922 году казаться Белому неочевидной и даже несколько обидной: поэме «Лик человеческий» друг-критик отводил в истории символизма более важное место, чем его «Первому свиданию»… Безапелляционно обозвав «Лик человеческий» «скучищей», Белый, конечно, не рассчитывал на то, что Иванов-Разумник согласится, а лишь хотел больнее уколоть его.