Не исключено, что полемический запал есть также в сравнении языка Санникова с языком Хлебникова («<…> он не прянен, как Хлебников (никакого „зензиверова пуза“ не встретишь в его стихах)») и других представителей зауми. Согласно Белому, заумь уже давно устарела и деградировала, но глухие к новым веяниям критики по-прежнему с оглядкой на нее оценивают мастерство поэта: «<…> „трелящая“ по-птичьему техника выродилась в побивание рекордов; и стало почему-то считаться: если поэт не „чокает“ и не „тиули-пи-фьютит“ по-птичьему, он‐де не поэт <…>».

Резкую критику защитников зауми так же можно рассматривать в качестве выпада против Иванова-Разумника. В этом случае, думается, под прицелом оказалась его статья «„Мистерия“ или „Буфф“ (о футуризме)», в которой современные эксперименты со словом возводились к аналогичным опытам Аристофана в комедии «Птицы»:

И если припомнился Аристофан, то уж не футуризм ли и его знаменитый птичий язык:

И если припомнился Аристофан, то уж не футуризм ли и его знаменитый птичий язык:

Чем же этот птичий язык хуже «заумного языка» футуристов?[1462]

Чем же этот птичий язык хуже «заумного языка» футуристов?[1462]

Процитированные Ивановым-Разумником строки из песни Удода звучат именно теми птичьими трелями, которые спародированы в неотправленном письме Белого:

Как продолжателя этой аристофановской традиции зауми рассматривал Иванов-Разумник в статье «„Мистерия“ или „Буфф“» и «талантливого маньяка» Хлебникова, которому «лишь изредка — и как раз в самых осмеянных Улицею стихах — удавалось <…> совладать с бурно текущим через него потоком слов». Себя Иванов-Разумник относил к тем избранным ценителям поэзии, которые смогли «почувствовать в тягостном косноязычии новую силу и правду вечно рождающегося Слова»[1464]. Примечательно, что, приводя примеры этого нового «Слова» Хлебникова, Иванов-Разумник на первое место поставил те же строки из стихотворения «Кузнечик», которые впоследствии в неотправленном письме от 31 августа 1932 года решил «вернуть» ему Белый:

И лишь немногие тогда (я помню среди них А. Блока) чувствовали это в самых обсмеянных строках В. Хлебникова: «крылышкуя золотописьмом тончайших жил, кузнечик в кузов пуза уложил прибрежных много трав и вер. Пинь, пинь, пинь! Тарарахнул зинзивер». Или: «я смеярышня смехочеств смехистелинно беру нераскаянных хохочеств кинь злооку — губирю»… Или еще «немь лукает луком немным в закричальности зари»[1465].

И лишь немногие тогда (я помню среди них А. Блока) чувствовали это в самых обсмеянных строках В. Хлебникова: «крылышкуя золотописьмом тончайших жил, кузнечик в кузов пуза уложил прибрежных много трав и вер. Пинь, пинь, пинь! Тарарахнул зинзивер». Или: «я смеярышня смехочеств смехистелинно беру нераскаянных хохочеств кинь злооку — губирю»… Или еще «немь лукает луком немным в закричальности зари»[1465].