Так Спаса не исповедуют!

<…> в 29<-ом> году не так говорят о духовном; не говорят, а живут и умирают в духе… <…> А поэзия его изумительна; только подальше от нее <…> (Белый — Иванов-Разумник. С. 650)[1469].

Неизвестно, как воспринял Иванов-Разумник эту критику и постарался ли переубедить Белого. Но вряд ли столь решительная отповедь могла быть ему приятна. Защищая поэму Санникова, Белый в неотправленном письме от 31 августа 1932 года фактически повторил прежние обвинения:

<…> для меня вся прелесть его ритмов опасна тем, что моральное содержание его поэзии — сомнительно: его Христос — не Христос, а «Сусе-сус»; и этот «Сусесос» — объект гомосексуальной «слюнявой» патоки; со стороны содержания этот несравненный музыкант стиха — только реставратор «нео-городского письма»; почтенное искусство; но и оно не адекватно поэзии; и не оно в первую голову нужно современности[1470].

<…> для меня вся прелесть его ритмов опасна тем, что моральное содержание его поэзии — сомнительно: его Христос — не Христос, а «Сусе-сус»; и этот «Сусесос» — объект гомосексуальной «слюнявой» патоки; со стороны содержания этот несравненный музыкант стиха — только реставратор «нео-городского письма»; почтенное искусство; но и оно не адекватно поэзии; и не оно в первую голову нужно современности[1470].

Признавая техническое мастерство Клюева, Белый решительно отверг то начало его поэзии, которое Иванов-Разумник считал «торжественной песнью плоти»[1471]. В 1929‐м Белый писал о «больном, извращенном эротизме» Клюева, а в 1932‐м даже позволил себе открыто говорить о «гомосексуальной патоке» в его творчестве.