В тот день, когда профессор Блейлер произнес свой диагноз, в тот день, когда я решила, что попытаюсь спасти Вацлава от судьбы, на которую он был обречен, из Цюриха приехали мои обезумевшие от тревоги родители. От мысли о том, что Вацлав объявлен сумасшедшим, они совершенно потеряли голову. Поскольку они не сумели убедить меня подать на развод, они решили взять наши жизни в свои руки. Моя мать увела меня на прогулку, и, пока нас не было дома — а Вацлав оставался в постели и ждал завтрака, — приехала полицейская машина скорой помощи, которую вызвали в панике мои родители; и гостиницу «Боран-Виль» окружил расчет пожарных, чтобы Вацлав не смог выпрыгнуть из окна, если бы попытался это сделать. Они постучали в его дверь, Вацлав, думая, что стучит официант, открыл им и тут же был схвачен. Они попытались увести его в пижаме. Как я узнала от управляющего гостиницей, Вацлав спросил: «Что я сделал? Чего вы хотите от меня? Где моя жена?» Они настаивали, чтобы он ушел с ними, а врач, видя, что Вацлав спокоен, попросил санитаров отпустить его. Вацлав поблагодарил его и сказал: «Пожалуйста, дайте мне одеться, и я последую за вами». В двенадцать часов дня, вернувшись домой, я увидела, что его комната пуста.

Я в отчаянии побежала к профессору Блейлеру, и он помог мне найти Вацлава. Вацлав был в государственном доме для умалишенных среди тридцати других пациентов, но к этому времени из-за этого потрясения у Вацлава случился первый приступ кататонии. Профессор Блейлер глубоко сожалел об этом несчастном случае, который привел к обострению болезни — а в других обстоятельствах ее развитие могло бы остановиться.

По совету профессора Вацлав был переведен в санаторий «Бельвю» в Крейцлингене и нашел там не только прекраснейший уход, но и добрых друзей в лице доктора Бинсвангера и его жены. Через шесть месяцев, в течение которых лечившие его врачи и я сама имели все основания надеяться на лучшее, у него вдруг начались галлюцинации, он стал буйствовать и состояние его ухудшилось, он отказывался от пищи. Я отвезла его домой в Санкт-Мориц и там старалась создать ему видимость свободы и домашней жизни под наблюдением двух врачей и трех санитаров. В следующие семь лет я пыталась построить на развалинах нашего счастья сносное существование в Санкт-Морице, потом в Вене и Париже. К нему были вызваны величайшие специалисты Европы и Америки. Они все были согласны в том, что у него шизофрения.

Я советовалась с профессорами Блейлером, Вагнером, Яурегом, Креплином, Ференци, Фрейдом и Юнгом. Все они советовали: «Обеспечьте ему наилучший физический уход и покой под присмотром психиатра. Позвольте ему видеть его видения».