Танец Вацлава был таким же блестящим и чудесным, как всегда, но другим, чем прежде. Иногда он смутно напоминал мне ту сцену из «Петрушки», в которой кукла старается уйти от своей судьбы. Вацлав словно заполнил этот зал полным ужаса страдающим человечеством. Это была трагедия; движения все были монументальными, и он настолько загипнотизировал нас, что мы почти видели, как он летит в воздухе над трупами. Зрители сидели не дыша, напуганные до ужаса и странно околдованные. Они как будто окаменели. Но мы чувствовали, что Вацлав был тогда как одно из сверхмогучих существ, полных властной силы, как тигр, выпущенный из джунглей, который в любое мгновение мог уничтожить нас. А он все танцевал и танцевал. Кружился в пространстве, как вихрь, и уносил зрителей вместе с собой на войну, к уничтожению, встречался лицом к лицу с опасностью и ужасом, боролся всеми своими стальными мускулами, своей ловкостью, своей молниеносной быстротой, своей воздушной легкостью, стараясь спастись от неизбежной гибели. Это был танец за жизнь против смерти.

Когда Вацлав остановился, его приветствовал гром аплодисментов; казалось, что он был где-то очень далеко и вернулся оттуда. Он улыбался и принимал комплименты, он весело вел разговор о пустяках с гостями. Его танец покорил их: никто из нас еще никогда не видел ничего такого. Первые ужасные минуты были забыты. Их помнили только я и доктор Бернхард. Г-жа Ассео, которая отважно играла в продолжение всего концерта, казалось, совершенно лишилась сил от нервного напряжения. Мы с ней вместе пили чай, и, поскольку я внутренне вся дрожала, она, как добрый друг, похлопала меня по плечу. «Должно быть, очень и очень трудно быть замужем за таким гением, как Нижинский. Я почти желала бы, чтобы вы были свободны и могли выйти замуж за одного из наших милых, очаровательных, безобидных соотечественников». С этого дня я никогда не чувствовала себя так, как прежде. Что происходит с Вацлавом? Как я могу помочь ему? Что я могу сделать? Моя сестра вернулась в Вену, а вскоре после этого мои родители сообщили, что приедут в Швейцарию. Я желала, чтобы Вацлав смог встретиться с кем-то таким же великим, как Ломброзо, с гением, который смог бы понять его и помочь ему. Теперь он опять каждый день лихорадочно записывал свои впечатления в дневник. Дневник он вел на русском языке, и, поскольку он писал с огромной скоростью, записи было почти невозможно прочесть; но я смогла рассмотреть, что фразы постоянно повторялись и что главное место в дневнике занимали два имени — Дягилев и Бог.