В-четвертых, исследователям советского периода следовало бы различать квазитеоретические потуги партийных «верхов», пытавшихся «подверстать» реальную жизнь под теории и концепции середины ХIХ – начала ХХ века, от реальной жизни большинства народа, который создавал материальные ценности и осуществлял прорывы в области науки и культуры. Завязывать в один «узел» просчеты партийной «верхушки» и многообразие реальной жизни большинства народа представляется заведомо неверным.

В-пятых, думаю, что современным исследователям советского периода отечественной истории до сих пор еще не удалось выработать единой методологии и методики его оценки. Не случайно на заседании я высказал предложение о создании «мозгового центра» для разработки единых теоретико-методологических принципов изучения истории СССР.

Из сказанного возникает вопрос: для чего, а точнее, в каких целях на протяжении семи десятилетий осуществлялись попытки так или иначе, в меньшей или большей степени поставить под сомнение или откровенно исказить исторический опыт советского эксперимента? Разумеется, одни, а их немало, считали и продолжают считать дореволюционный период одним из идеальных или, по крайней мере, приемлемых путей исторического развития России. Для них революция как способ преобразования общества представляется «абсолютным злом». В данном случае эта позиция абсолютно прозрачна и понятна. Они не видят никакой трагедии в развале СССР, считая, что развал СССР – это расплата не только за октябрьский, но и февральский переворот 1917 г. Позиция других критиков «советского эксперимента» не столь очевидна. С одной стороны, они признают определенные позитивные результаты советского периода, а с другой – считают коммунистическую систему как целое неэффективной и, следовательно, ее крах закономерным. Из этого следует: сторонники первой точки зрения идеал России усматривают в ее дореволюционном прошлом, предполагая, что если бы страна «не соскочила в революцию», то она бы в данный момент «пребывала в благости». Другие же, видимо, предполагают, что после краха советского эксперимента также «наступят лучшие времена». Это предположение вполне допустимо, но зачем историкам переквалифицироваться в футурологов? Оценка глобальных исторических перемен видна лишь на большом историческом отрезке времени. Это непреложный исторический факт.

Сегодня сообщили о смерти Николая Караченцова (ему было без одного дня 74 года). После автомобильной катастрофы он многие годы тяжело болел.

В СМИ активно обсуждают очередные «предложения», в данном случае Европарламента, относительно Азовского моря. Разве при СССР такое было возможно?