После убийства Птолемея Цезаря Октавианом Цезарем в 30 году до н. э. Египет стал провинцией Римской империи. Он, так сказать, вернулся в то состояние, в котором находился на протяжении нескольких лет в составе державы Александра Великого, состояние, из которого в предыдущие триста лет Птолемей I снова вывел его в ряд независимых государств — хотя и под властью чужеземных владык. Однако Египет кое в чем был не похож ни на одну другую провинцию, так как Октавиан, ставший после января 27 года до н. э. Октавианом Августом, сделал эту богатую страну своим личным имением и запретил кому-либо из сенаторов даже ногой ступать на египетскую землю без его особого разрешения. Место царей из династии Птолемеев заняли римские императоры, обычно пребывавшие далеко в Италии, хотя туземные египтяне еще триста лет продолжали изображать чужеземных правителей на стенах своих храмов в виде египетских фараонов, воздающих почести древним божествам страны.

Дополнения

Дополнения

С. 20 и дальше[726]. Автор рецензии на книгу Виктора Эренберга (Alexander und Aegypten, Leipzig, 1926) в Journal of Hellenic Studies за 1926 год высказал мнение, что экспедиция Александра в Сиву была военной. Александр опасался, что ливийские племена нападут на Египет с запада и используют оазис для сосредоточения сил. Поэтому он лично отправился на разведку, а якобы религиозные намерения были прикрытием. Точно такую же теорию выдвигает анонимный корреспондент, написавший статью в «Таймс» за 7 января 1927 года. Вполне возможно, что автор газетного материала и рецензент — одно и то же лицо. В любом случае это мнение представляется мне не совсем удачным. Мистер Хогарт в письме в «Таймс» от 12 января указал, что оно «противоречит не только сведениям, содержащимся в сочинениях единодушных на этот счет древних авторов, но и вероятности. Сива никогда не имела серьезного стратегического значения, и, насколько нам известно, Александр не оставил там гарнизона; также он не создал там пункта наблюдения или обороны».

Если Александр действительно руководствовался предложенным мотивом, то у Птолемея (на чьем рассказе основывается Арриан) не было причин о нем умалчивать. В сочинениях известных нам античных историков нет ни единого намека на то, что он руководствовался этим мотивом, и потому теория, предложенная рецензентом и анонимным автором статьи в «Таймс», не более чем пример распространенной слабости тех, кто занимается научной работой, — желания быть умнее всех, вычитывая между строк разнообразные вещи, которых там нет, особенно в тех случаях, когда людям античного мира приписываются мотивы, естественные для человека XX столетия. Современный человек, возможно, и не подумает отправиться в поход к оазису из-за религиозных фантазий, но это было очень в духе древнего грека и особенно Александра. Он, по всей видимости, хотел выступать в роли эпического героя (как это было в Трое), и мотив, который приписал ему современник Каллисфен, — совершить то же, что и его предок Персей в начале своего подвига, — гораздо более вероятен, чем якобы разумное объяснение рецензента и анонима из «Таймс». Можно отметить, что утверждение последнего о том, что оракул Аммона перестал пользоваться уважением греков в IV веке, явно противоречит свидетельствам, как видно из статьи Ammoneion в энциклопедии Паули-Виссова. Платон в «Законах», 738B (написанных примерно за двадцать лет до визита Александра в оазис), пишет об оракулах Дельф, Додоны и Аммона как о трех главных святилищах, к которым современные ему греки естественным образом обратились бы за советом в делах, требующих божественного руководства. Более того, можно сказать, что, поскольку Александр был типичным древним греком, было бы странно, если бы он не посоветовался с оракулом Аммона, находясь так близко от него в Египте, перед началом столь грандиозного предприятия.