Но обратимся к обвинениям этих Цицеронов против Катилины! Уже на первой странице меня обвиняют в том, что в своей рецензии на Брупбахера нагромоздил «самые гнилые товары» и вызвал опасность того, «что под социал-демократическим флагом будут контрабандой провезены в партийную литературу все те обвинения, которые прежде выставлялись анархистами против Энгельса и Маркса, Бебеля и Либкнехта, обвинения в мании клеветничества, бессовестной лживости, подлогах, утайках, в неслыханных извращениях нравственного чувства». Если на первой странице памфлета эта опасность еще только «угрожает», то на второй странице она уже наступила, и оказывается, что я «осыпал великих мертвецов морально приукрашенной и фарисейски прикрытой бранью». Самым страшным моим преступлением является то, что я отказываю Марксу, этому величайшему мыслителю современного рабочего движения, в признании и вместо него хочу объявить истинным спасителем Бакунина или, говоря звоном шутовских погремушек самого Рязанова, хочу представить «Маркса Клавдием, Бакунина отцом Гамлета, германскую социал-демократию королевой, а Меринга Гамлетом, который снова желает уговорить ее, чтобы она отбросила от себя худшую половину и с тем большей чистотой продолжала жить другой половиной». С этой трагической высоты Рязанов затем опять спускается в более знакомую ему область клоунских шуток и упрекает меня в том, что я пресмыкаюсь перед «тошнотворной» болтовней Брупбахера и Гильома о том, что Марксов Интернационал был лишь оболочкой, «за которой скрывалась нечестивая шайка бессовестных и нравственно притупленных иезуитов».

Впрочем, Рязанов указывает на два смягчающих мою вину обстоятельства: во-первых, на мое грандиозное невежество, на «поверхностное знакомство с предметом, полное незнание литературы предмета, поскольку она издана не по-немецки» и, во-вторых, на угрызения совести, которые угнетают меня, так как я еще больше оклеветал Бакунина, чем Утин и его сотоварищи. Это последнее утверждение Рязанов смог обосновать тоже только на искажении цитаты. Он умалчивает о том, что я в одном из цитируемых им мест моей «Истории социал-демократической партии» защищал Бакунина от обвинений в том, что он ополчился против Маркса из чисто личных оснований, и что я объяснял анархические теории Бакунина самым ходом его образования и жизни; но зато Рязанов печатает курсивом мое дальнейшее замечание, само по себе правильное, что в борьбе Бакунина с Марксом некоторую роль играли личная гордость и личное соперничество. Теперь я охотно отказываюсь от этого замечания после появления всех новых материалов о Бакунине; но Рязанов совершенно неправильно предполагает, что я ради этого, к успокоению своей совести, готов возвести Бакунина на место первого духовного вождя социализма. И если он думает, что это мое замечание — самый злой из наветов, возведенных на Бакунина, то Рязанов или не знает своих любимцев Боркгейма и Утина, чего, однако, нельзя предположить у такого «серьезного исследователя», или же он не в своем уме.