— Я не хочу, чтобы ты думала обо мне лучше, чем я есть на самом деле… Я рассказала тебе сейчас о Сергее не для того, чтобы ты подумала: она была тогда почти святой. Нет, я вела себя с ним как безбожница. Заметив, что мои молитвы тревожат Сергея — он ведь знал, что они бесполезны, так как просил у Бога совсем другое, скрывая от меня свою молитву, — о чем я, грешная, подумала? О том, что его гнетет какая-то тайна, что на совести у него какой-то тайный грех по отношению ко мне. Так я осуждала про себя самого верного мне человека. И казалась себе великодушной, так как про себя простила умирающему то, что не нуждалось в прощении… Не только простого понимания естественных обстоятельств недоставало мне, чтобы избавить его от ложной молитвы, чтобы прозреть его душу, но сердце мое было нечистым, не свободным от себялюбия, грех жил в моем сердце. Совершенной чистоте Господь внушает столь сильные мысли, которых и сама смерть могла бы испугаться…

Бабушка в последний раз отпустила дверную ручку и снова приблизилась ко мне.

— Если ты подумаешь: «Какое мне до всего этого дело!», вспомни о разговоре, который мы вели с тобой однажды утром. — я тогда лежала в постели, как ты сейчас, — мы говорили о возвращении Виталия. Ты сказала: он вернулся добровольно, никто его к этому не принуждал, никто его не побеждал, и этим, добрая душа, хотела оказать ему честь. А я возразила: нее равно, кому оказывать честь, ведь мать и сын — одно целое. И этим я уклонилась от вопроса, который меня терзает. Марго, — от вопроса, не выдвигаю ли я и против него ложные обвинения, или же, быть может, он и в самом деле вернулся с не совсем чистыми намерениями — не только для того, чтобы вместо брата вести дела в Родинке.

Бабушка исподлобья взглянула на меня своими близорукими глазами, словно ожидая от меня ответа. Медленно, очень медленно она повторяла свой вопрос:

— Зачем он вернулся?

Но ответа дожидаться не стала, а, мягко ступая, вышла из комнаты.

Я быстро задула лампу, мне казалось, что сейчас она снова вернется.

Вот только уснуть мне удалось не скоро. Я впадала в полудрему и тут же вздрагивала: мне чудилось, будто бабушка наклоняет надо мной свое лицо, смотрит исподлобья — и улыбается.

Эта улыбка — здесь, в комнате, бабушка ни разу не улыбнулась — не давала мне заснуть, она витала надо мной как призрак, который бабушка забыла взять с собой.

Только теперь я вспомнила, что она закрыла мое окно, отделив меня от летней ночи и ее свежести.

Я поднялась и открыла его, давая призраку бабушки ускользнуть от меня.