— Раньше много ягод попадало детям в рот и пропадало таким образом, потому что к этому привлекали совсем маленьких! И дело тут не только в ягодах, но и в принципе и в примере — как много в жизни будет зависеть потом от их поведения, — заметила Хедвиг, всегда умеющая обосновывать свои поступки, когда мы возвращались к цветнику, чтобы к приезду Евдоксии срезать самые красивые розы; они должны быть с длинными стеблями, цветом подходить к розовому батисту спальни и контрастировать с коричневыми стенами и занавесями соседней комнаты.

Уже в предрассветных сумерках для встречи дочери и зятя была послана тройка, запряженная в наилучшим образом оборудованный тарантас; другие экипажи не годились для езды по ухабам и камням бездорожья. На тройке поехал и Петруша, которого очень любила Евдоксия.

При всем своем усердии в хозяйственных делах, ставшем, правда, в последнее время чуть спокойнее и веселее, Хедвиг нашла время, чтобы вышить для Евдоксии маленькую изящную подушечку; тоже розовую, украшенную кружевами. Пока я расставляла розы по вазам, она торопливо сделала еще несколько последних стежков. Казалось, все уже было готово, Ксения притащила еще две вещи, без которых, по ее мнению, никак нельзя было обойтись: большую измятую садовую шляпу Евдоксии, которую она носила в девичестве, и стоптанные домашние туфли, судя по виду, тоже довольно старые.

Когда мы весело потешались над этими древними предметами, вошла бабушка. В руке у нее был образок, очень дорогая для нее маленькая икона, которую вполне можно было поставить рядом со шляпой и тапочками — такой она казалась невероятно древней; давно уже ставший неузнаваемым святой был обрамлен в оклад из гнутой жести, благодаря которому он обладал самой чудотворной силой из всех икон в доме; то, что бабушка оставляла его на время в комнатах дочери, было жестом самоотречения, актом материнской любви.

Со всеми предосторожностями укрепив образок над розовой кроватью, бабушка направилась к выходу, но столкнулась с Татьяной, которая казалась очень испуганной. Она тоже несла портрет в рамке, но не старинный, а совершенно новый, и изображен на нем был не святой, а Димитрий.

Виталий раздобыл для нее последний снимок Димитрия. В доме, в многочисленных альбомах бабушки, были снимки Димитрия, сделанные исключительно в годы детства и ранней юности. Несмотря на испуг, Татьяна не стала прятать свою драгоценность — слишком дорог был ей сам Димитрий, — а открыто показала его всем.

Неожиданно увидев снимок сына, мать должна была бы воспринять это как свидание с ним.