«Люди кибуца Хефци-Ба богаче нас».

«Но земля не наша!»

И так каждое утро начинаются между ними споры, и доходят до того, что отделяются овцы от коз. Уверенный в себе, Зейнати ведет коз вправо. Она старается направлять овец налево, и начинается кошмар. Палкой и руками она борется с клубком овец, скапливающихся на тропах и дорогах. Клаксоны застрявших среди стада автомобилей оглушительно гудят, усиливая хаос.

«Бедная моя, – рука Израиля гладит обложку третьего тома романа – «Сыновья», только что вышедшего из печати. – Твой талант – твое благословение и проклятие».

У ее Израиля широкое сердце и обширные знания: «Ты слышишь, как растет трава», – говорит она мужу.

А муж буквально ошеломлен духовной и художественной силой, рвущейся из третьего тома.

«Я жалею тебя, дорогая. Третий том гениален». В этих словах слышен горький опыт человека, всегда стоявшего выше толпы, но вынужденного жить среди нее и по ее законам… А его необычайно одаренной жене приходится защищать себя самой. Она буквально ворвалась со своей трилогией «Саул и Иоанна» в пантеон израильской культуры, и он боится за ее судьбу.

Наоми взошла на вершину своих творческих возможностей. Диалектическое мышление – важный элемент ее душевного и духовного таланта. Она научилась строить интеллектуальные конструкции на парадоксах и гениально пользуется этим. Она раскрывает даже самые необычные характеры, конструирует и разрешает конфликты. И никто не может устоять перед творческой силой его жены.

Израиль, в спорах со Шлионским, отстаивает право Наоми Френкель на свой особый литературный стиль. Он влюблен в освежающую мелодию третьего тома, в его неповторимый ритм. Язык романа – это неоценимый вклад в развитие иврита. Он запрещает редактору наносить ущерб ткани повествования, вставляя в роман цитаты из мудрецов и священных книг.

Проза Наоми – результат тяжелого, воистину, каторжного труда. Раз за разом Израиль заставлял Наоми переписывать текст. Он требовал не выпячивать собственное «я» то тут, то там прорывающееся в сюжет. Заставлял, искать верную мелодию и ритм повествования, убирать все, что отдавало журнализмом.

«Писатель поет», – говорил он, – «даже у Толстой есть провалы. Он открывал роман «Война и мир», показывая, что даже великий писатель может споткнуться. Настоящая художественная литература – изматывающая работа. Он встречал писателей, оттачивающих мелодии своих произведений, но фальшь так и льется из их текстов. Они стараются, но тексты их лишены художественности. Он критикует писателей, который пытаются передать живое дыхание жизни сменою ритма прозы без всяких на то оснований.