Скажем, забегая вперед, что этим стереотипам Лиля не изменила и годы спустя, когда — опять-таки вроде бы — ситуация в стране изменилась. В 1967 году не без труда, как и все любимовские спектакли, проходила «приемка» в театре на Таганке спектакля «Послушайте!». Лиля выступила, конечно, в его поддержку — с такой аргументацией (воспроизвожу в записи участника обсуждения, актера Валерия Золотухина): «Патетика его <Маяковского> чистая, первозданная. Это наша революция, это наша жизнь. Этот спектакль мог сделать только большевик, и играть его могут только большевики». Конечно, спасать «Послушайте!» от цензоров — перестраховщиков и демагогов — можно было лишь с помощью их же демагогии, но тут Лиля не кривила душой: личность и поэзия Маяковского воспринимались ею именно так — по-большевистски. Хотя в любимовском спектакле как раз ничего болыпевистского-то и не было. Не случайно же на сцене — замечательная по глубине и точности находка режиссера — существовали одновременно не один Маяковский, чистый и первозданный, а сразу пять! Только полный тупица не смог бы понять эту прозрачную и горькую аллегорию.

Вернемся снова в пятьдесят третий… При работе над катаняновским спектаклем Лиля впервые столкнулась с совсем молодым композитором Родионом Щедриным, которому был тогда всего двадцать один год. Отсюда началась их многолетняя дружба, которой, как окажется впоследствии, не суждено будет остаться безоблачной.

Не столько для Лили, сколько для пробуждающегося общества и робко начавшей оттаивать страны гораздо большее значение, чем «Они знали…», имела поставленная в московском Театре сатиры великая «Баня»: после перерыва почти в четверть века обвинительный акт поэта и драматурга вновь прозвучал со сцены. Озвученный и представленный языком театра, он производил куда большее впечатление, чем печатный текст той же пьесы в мало читаемых изданиях. Лиля устранилась от какой-либо заметной реакции на это событие: дразнить новые (они же старые) власти не входило в ее планы, а ретушировать яркие краски сатирика, следуя советскому штампу, будто пьеса направлена против зловредного нэпа, — на это рука не была способна.

Сталин своей резолюцией фактически выдал Лиле «охранную грамоту», но лишь с его уходом в ней открылось второе дыхание и возродился интерес к жизни. Это чувство близящейся свободы — призрачное, в любом случае скованное партийными установками и идеологическими догмами, — все равно возвращало надежду на лучшее. Давным-давно позади остались сердечные бури со всеми их любовными лодками — она жила теперь памятью о дорогих людях, оболганных и уничтоженных, чьи имена все еще было запрещено произносить вслух. Но, похоже, и этой клевете наступал конец.