У Арагонов была уже не только квартира в Париже, но и просторная дача, в которую стараниями и упорством Эльзы превратилась давно переставшая функционировать мельница. С тех пор у дачи и появилось это немудреное имя. Здесь, на Мельнице, Лиля узнала, что в Бюллетене Гарвардского университета по инициативе и с предисловием Романа Якобсона увидел свет теперь уже полный, а не сокращенный, текст — русский, оригинальный — «Письма Татьяне Яковлевой», к тому же не зашифрованный инициалами и позволявший понять, сколько еще белых пятен в биографии Маяковского ждут своего объяснения. Джинна выпустили из бутылки, и никто уже не смог бы остановить его свободный полет.

Наступил февраль 1956 года. Шел Двадцатый партийный съезд, вряд ли хоть кто-нибудь мог предвидеть, каким окажется его финал, но все понимали: что-то будет…

До исторического доклада Хрущева оставалось три дня, когда был реабилитирован вытравленный из памяти читателей, некогда звонкий Сергей Третьяков: среди «гарантов» его невиновности, наряду с Николаем Асеевым, Львом Кассилем, кинорежиссером Григорием Александровым, был и Василий Абгарович Катанян. Еще через два месяца из Верховного суда СССР пришло сообщение о том, что, «как оказалось», Александр Краснощеков тоже ни в чем не был виновен и осужден без всяких оснований. Становилось все очевидней, что хлопоты за восстановление доброго имени оболганных и уничтоженных друзей дают результаты.

Прошел, однако, еще целый год, прежде чем Лилю вызвали в прокуратуру, чтобы вручить ей «справку» о реабилитации Примакова. Одновременно были извлечены из забвения и возвращены истории имена Тухачевского и других военных, разделивших с ним его участь. Портрет Виталия Примакова, уже без всякой утайки, снова занял место в галерее самых дорогих фотографий над письменным столом. Тремя месяцами раньше был реабилитирован брат Василия Катаняна — Иван. Горькое торжество вызывало смешанное чувство облегчения и отчаяния. Официально подтвержденная правота не могла заглушить боль от необозримого числа трагических потерь.

Буквально несколько месяцев, а возможно, даже недель, не дожил до своего освобождения дождавшийся смерти тирана и умерший в лагере (лето 1953) от перенесенных страданий, от болезней и истощения всегда восхищавшийся Лилей Николай Пунин. Невзлюбивший его лагерный начальник издевался над ним с особой изощренностью. Для такого рода людей восстановленная справедливость как нож по сердцу: видя, куда идет дело, этот садист не дал возможности раздражавшему его рабу-интеллигенту выйти из лагеря и снова обрести человеческий облик.