Ничего ужаснее этой оценки для Эльзы быть не могло. Она, естественно, осталась верной себе. «Делец, ловкач и жулик» — такие дефиниции нашла Эльза для всемирно известного режиссера, сообщая Лиле о ненавистном ей успехе спектакля. И опять Лиля никак не ответила, лишь посоветовала беречь здоровье.

…«Делец, ловкач и жулик» Андре Барсак, истинный рыцарь театра, режиссер милостью Божьей, влюбленный в русскую драматургию и столько сделавший для ее продвижения во Франции, так талантливо воплотивший великую сатиру Владимира Маяковского, умрет прямо на сцене в 1973 году.

Пятьдесят восьмой год вообще полон событий, сыгравших в жизни Лили весьма заметную роль. Москва тем летом жила первыми в СССР гастролями французского балета — глотком чистого воздуха в затхлой атмосфере зажатости, гонцом свободного искусства, залетевшим сюда из другого мира и уже только поэтому кружившим голову москвичам. Приехали все балетные звезды Парижа, включая Иветт Шовире и Сирила Атанасова, — привезли другой балет: не лучше или хуже, чем советский, а — другой, наглядно показав, сколь необъятно поле для поисков в искусстве, не стиснутом догмами и чиновничьим произволом. В Большой, на спектакли французского балета, рвалась, чаще всего безуспешно, вся Москва, но для Лили такой проблемы быть не могло: она не пропустила ни одного спектакля. Ее суждения резко отличались от суждения и знатоков, и «простых» восторженных зрителей: «очень виртуозно, но безвкусно <…> и бездушно. Похоже на мюзик-холл» — таким был ее категоричный вердикт. Неизменно присущее Лиле обостренное чувство новизны начало, похоже, ей изменять.

1958-й принес и еще одну ни с чем не сравнимую радость. На площади Маяковского в Москве был воздвигнут памятник поэту работы скульптора Кибальникова. Громоздкий, монументальный — в традициях пресловутого «соцреализма»: функционально-пропагандистская заданность убивала в этом каменном изваянии саму личность и все живое, что было связано с ней. Словно предвидя свою посмертную судьбу, Маяковский писал когда-то, что ему «наплевать на бронзы многопудье», — теперь ее-то он и получил. Но для Лили возникшая в самом центре Москвы гигантская статуя, какой бы она ни была, знаменовала собой осязаемое бессмертие поэта. То, в чем она никогда не сомневалась, во что всегда верила, становилось реальностью.

«Лиля, люби меня!» — заклинал ее Маяковский в предсмертном письме. Теперь она могла с чистой совестью сказать себе, что мольба его не осталась безответной: сделала все, что было в ее силах. Все, о чем она мечтала, осуществилось еще при ее жизни.