И Володя, разволновавшись, говорит ей опять:

– Ещё!

Дама – смотрит вкось на Володю. И целует Володю – в лоб.

И Володя стоит, смущённый и довольный вполне: любовь!

Ну а дама – щебечет восторженно, с виртуозными птичьими трелями в звонком, резком, высоком голосе, всё щебечет о чём-то, поёт, но о чём – никак не поймёшь, и не надо её понимать, лучше всё, как есть, принимать, пусть щебечет, – она музыкантша.

Кто-то Яковлеву протягивает лист бумаги и мягкий грифель.

Он усаживается за стол. Надо сызнова рисовать.

Несколько быстрых росчерков – и плывёт на белом листе лупоглазая, симпатичная, на кого-то похожая рыбка.

Желающих получить Володин рисунок – немало.

На другом листе столь же быстро возникает грустная птичка.

На третьем листе – появляется, на фоне домов городских и деревьев, милое женское лицо, и есть в нём какая-то недосказанность, прелесть, есть сокровенная, светлая тайна.

– Это ты! – говорит Володя зардевшейся от смущения тихой хозяйке дома. – Правда, похоже? Бери!

Все – охотно берут рисунки. Благодарят его.

Володя сегодня – в ударе, на подъёме. Он обращается сразу ко всем собравшимся:

– Давайте ещё бумагу! Буду я всем рисовать!

И бумага, само собою, появляется перед ним.

И Володя – опять рисует.

Всю бумагу изрисовал.

Всем рисунки вручил – в подарок.

И, конечно, как же иначе, не один рисунок, а несколько превосходных своих рисунков он вручил целовавшей его, в щёчку, дважды, и в лоб, единожды, вдохновившей его сегодня, так внезапно, на рисование, для него распрекрасной, даме.