Помню, как я прочитал своё послесловие Леонарду, по телефону, чтобы поставить его в известность, что я о нём говорю.

И услышал его растроганное:

– Замечательно! Спасибо тебе, Володя!

– Можно было, конечно, больше, подробнее написать, – вздохнул я тогда, ещё волнуясь, но уже постепенно и успокаиваясь, – однако, согласись, всему нужна мера. То, что считал я важным и нужным сказать о тебе, то и сказал.

– Да, для меня самого это важно, – заверил меня Леонард, – а написал ты здорово!

– Ты ведь давно знаешь, как я отношусь и к тебе, и к твоим стихам, – сказал я ему. – Пусть и люди знают об этом.

Он ещё не был тогда так отчаянно, так безысходно болен, как в середине девяностых, он ещё чувствовал в себе немалые силы, он вообще был жизнелюбом, давний мой друг Леонард.

Ему оставалось жить ещё семь лет.

И все эти годы он не сдавался, держался, как мог. А он ох как умел – держаться! Он работал, работал. Если не писал, то рисовал. Много рисовал. Он шёл, как всегда, – к свету, к сути. Он шёл – вверх.

– Одна звезда стояла в небе.

Это из его стихотворения, черновик которого я долго хранил, а зимой девяносто четвёртого, когда он жил у меня в Коктебеле, разыскал среди своих бумаг и отдал ему – для работы.

Я уверен, что работа его продолжается и там, где он сейчас. В небе… Звезда…

Вот оно, моё послесловие к Леонардовой книге стихов.

Есть люди, чьё присутствие в мире, в движении жизни, в судьбе столь важно и естественно, что с годами начинаешь осознавать существование такого человека, связанного с тобою свыше узами таинственного родства, как неотъемлемую часть дарованного однажды и всё более открывающегося тебе бытия. Таков для меня Леонард Данильцев – замечательный русский поэт, своеобразнейший прозаик, тонкий живописец, давний друг, благородство и внимание которого – вне сравнений и категорий, соратник, незаменимый собеседник вот уже четверть века.

Всё это – отнюдь не славословие, не набор броских эпитетов.

Достоинства и дарования Данильцева – при нём.

Тем более, он никогда никому себя не навязывал, скорее наоборот, – будучи яркой фигурой в среде московской творческой элиты, всегда выделяясь в ней, предпочитал он оставаться чуть осторонь, избегал шумихи и суеты, хотя многие токи и нити так и тянулись к нему, он словно замыкал собою некую общую цепь, его мнение было порою решающим, к суждениям его прислушивались, всюду был он желанным гостем.

Этот образованный и умный человек, вполне светский, непохожий на богемных литераторов и художников эпохи шестидесятых – семидесятых годов своей немного старомодной, чудесной воспитанностью, интеллигент до последней кровинки, петербуржец по рождению (он и родился-то в том же доме, что и Блок), москвич по временам становления личности, с послевоенных лет, по складу и широте души, выросший в семье художников, с детства впитавший дыхание искусства, имеющий два высших образования, работавший как актёр в различных театрах, и как профессиональный художник, вовсе не на глазах у всех, а словно втайне, в тиши, при условии душевного равновесия, как-то деликатно, без афиширования, поступательно, но упорно создавал свой, неповторимый художнический мир, находил тот сложнейший синтез, тот уникальный строй, который дал ему возможность поразительным образом соединить в его поэзии слово и музыку, отточенное живописное зрение и пронзительно острую мысль, парадокс и неумолимую логику, озарение и жёсткую хронику, весь хаос незабываемого времени и всю новую гармонию его, – то есть, при всей верности устоям, традициям, он вырывался к новизне восприятия действительности, к новым формам выражения этой единственной в своём роде российской жизни, давал стиху свободное дыхание, раскрепощал и вместе с тем укреплял, утверждал его, шёл к разъятости, к сердцу сути, включая в работу весь свой опыт, все органы чувств, доверяясь интуиции, чутью, веря в чудо речи, – и лирика ли это, если вся она озарена долговечным светом эпоса.