Скороход Климов, проходя в слезах мимо С. П. Федорова, сказал ему с горечью: «И как же это господин Протопопов уверяли, что можно ехать в Ставку, ничего не будет…» Сергей Петрович, глотая слезы, посмотрел недоуменно и только пожал плечами.
После ухода депутатов свита, кроме Фредерикса, собралась в столовой. Подавали запоздалый чай. Хотелось быть вместе. Настроение подавленное. Точно скончался близкий, любимый человек. Говорили вполголоса. Уже никого не бранили, никого ни в чем не обвиняли. Только жалели близкого, навсегда ушедшего человека…
Кто-то из хладнокровных реалистов (а где их нет) начал было говорить об идущих якобы вооруженных грузовиках, о прокламациях, которые разбрасывали с депутатского поезда, но разговора никто не поддержал. Мысли всех были прикованы к купе одинокого отрекшегося государя…
В два часа ночи поезд «литера А» отбыл из Пскова в Могилев. Перед отъездом государь передал Воейкову следующую телеграмму:
«Его императорскому величеству МИХАИЛУ. Петроград. События последних дней вынудили меня решиться бесповоротно на этот крайний шаг. Прости меня, если огорчил тебя и что не успел предупредить. Останусь навсегда верным и преданным братом. Возвращаюсь в Ставку и оттуда через несколько дней надеюсь приехать в Царское Село. Горячо молю Бога помочь тебе и твоей Родине.
Телеграмма была передана из Сиротина.
Государь просил Воейкова зайти к нему, как только поезд тронется. Воейков пришел. В купе светила только лампада перед образом.
Государь поднялся, обнял Воейкова и разрыдался… Нервы сдали наконец… В свой дневник государь ночью записал: «В час ночи уехал из Пскова с тяжелым чувством пережитого. Кругом ИЗМЕНА, ТРУСОСТЬ и ОБМАН».