Считая силу пола основным законом бытия и первоисточником духовной жизни, Розанов в качестве отдельного, одностороннего и исключительного абсолютизирует пусть и один из важнейших, но не единственный среди них принцип, становящийся, по заключению Э. Голлербаха, на место “положительного всеединства” и способствующий превращению религии в “сексуальный пантеизм”, оцениваемый им в пределах религиозно-натуралистического монизма и рождающего, но не преображенного благодатью и не нуждающегося в спасении мира. Духовный аскетизм естественно воспринимался не положительно, а отрицательно, не как острое переживание греховности здешнего бытия при видении небесной правды и красоты, а как его отвержение и презрение к плоти. Тогда и Голгофа для него становилась сгущением “темного лика” и оказывалась гольбейновским “Мертвым

Христом”, а не спасительным светом благодатного преображения и воскресения взыскующей совершенства личности.

“Разноцветная душа” Розанова, как ее определил М. Горький, наиболее полно и ярко выразилась в своеобразных “исповедальных” и “экзистенциальных” произведениях (“Уединенное”, “Опавшие листья”, “Мимолетное”, “Смертное”, “Из последних листьев”, “Перед Сахарной”, “Сахарна”, “После Сахарны”), в которых демонстрируются богатые возможности асистематического мышления и формируется новый литературный жанр. Одновременно с этим в многоплановых и разноречивых дневниковых записях (“почти на праве рукописи”). Автор разрабатывает философский метод фиксирования “мыслей врасплох”. Вот как сам Розанов выразительно и образно описывает процесс их создания: “Шумит вечер в полночь и несет листы… Так и жизнь в быстротечном времени срывает с души нашей восклицания, вздохи, полумысли, получувства… Которые, будучи звуковыми обрывками, имеют ту значительность, что “сошли” прямо с души, без переработки, без цели, без преднамерения – без всего постороннего… Просто – “душа живет”… то есть “жила”, “дохнула”… С давнего времени мне эти “нечаянные восклицания” почему-то нравились. Собственно, они текут в нас непрерывно, но их не успеваешь (нет бумаги под рукой) заносить, – и они умирают. Потом ни за что не припомнишь. Однако кое-что я успевал заносить на бумагу. Записанное все накапливалось. И вот я решил эти опавшие листы собрать”.

В срывавшихся с души Розанова “вздохах” и “полумыслях”, в их неожиданных поворотах и наклонениях содержалось немалое количество по видимости простых, а на самом деле сложнейших вопросов, решение которых останется насущным всегда и продумывание которых “до конца” было бы заслугой любого мыслителя. Приведем лишь несколько подобных вопрошаний и утверждений: