– “Кому сидеть старцем?”
– Кому исповедать, собирать грехи. Советовать? Давать душе покой?
– Герберту Спенсеру, – воет миллионная толпа.
Не заключается ли окончательная мудрость в том, чтобы сказать:
– Да будет Герб. Спенсер!”
Розанов не раз сокрушается, что в ходе истории “глупые” (например, Спенсер или Бокль) одолели Паскаля, а “пошлый
Шелгунов с Благосветловым – тонкого Страхова”. Он язвительно сравнивает позитивизм с “ослиной мордой”, прилагаемой “ко всякой действительности” и царящей в современную эпоху во всем мире, в результате чего наука, философия и университеты, подчиненные Дарвину и Чернышевскому, производят “щель с тараканами”. Позитивизм для него – это глаз без взгляда: “Никуда не смотрит. Некуда смотреть. Но все видит… Нет, “отражает в себе”, “фиксирует”. Одно… другое… третье… десятое. Голубое… черное… белое (…)
“Смотрели” Ньютон, Коперник, Паскаль. Но Герберт Спенсер и Д.С. Милль научили, что “глаз” есть “выпуклая стекловидная масса, отражающая в себе предметы”…
– “Отражающая”… Идиот: да зачем тебе “отражать”-то, когда ты безнадежно глуп…
Ухмыляется”.
Потеря “паскалевской” живой полноты и сложной противоречивости в восприятии непосредственного человеческого существования, в осознании смысла его появления на свет перед лицом неизбежной смерти является для Розанова несомненным признаком умственного оскудения поколения 60-70-х годов: “Понять это особенное существо, и притом будучи им самим, так плоско и бедно, как понят был человек людьми нашего старшего поколения, – это есть одно из самых удивительных явлений истории. Как будто люди эти никогда не задумывались ни над мыслью своею, ни над движениями своего сердца, ни, наконец, над своим рождением и ожидавшею их смертью. Это были дети, которые, найдя в поле яблоко, поняли только то, что его можно съесть: какие-то трудолюбивые муравьи, которые, со всех сторон таща к себе былинки и все, что облетало с природы и было еще прекрасно, знали только одно, что из всего этого можно построить их муравейник. Страшная бедность мысли, отсутствие какой бы то ни было вдумчивости – вот что сильнее всего поражает нас в этом поколении, одном из самых жалких и скудно одаренных в истории. Не беспричинна была и какая-то странная недолговечность его, и это отсутствие хотя бы одного гениального дарования на всем его протяжении, и какое-то органическое отвращение, которое выказывало к нему богато одаренное поколение 40-50-х годов. С непоколебимостью детей, съедающих яблоко, с твердостью муравья, который, не развлекаясь никакою мыслью, дырявит живое зерно, чтобы положить его в свою кучу, и эти люди перерывали все естественные отношения в сложившейся по глубоким канонам жизни, чтобы воздвигнуть среди этой жизни свою кучу-жилище. Так как в богатой, многообразной и могучей действительности, выросшей из истории, не было и тени подобия их бедной и искусственной постройки, то естественно им казалось, что они “строятся в пустыне”. Как к песку пустыни, который лепится с глиной в кирпичи, и кладется то в основание, то в вершину здания – они относились к живым людям. И себя не жалели они при этой постройке, лепились, надрывались и падали, как муравьи; не жалели также и других людей, вовсе не знавших, что у них делается. Отсюда – вся боль, которую вызвала эта деятельность. Повторяем, не грубость чувства, но ошибка узкого ума есть главное, что причинило все пережитые нами недавно несчастия. Напрасно окружающие люди говорили, что они вовсе не тем живут, что приписывают им “строители”, напрасно о том же говорила им вся история – они слышали все это, но ничего в этом не поняли. Им все казалось, что они лучше всех других узнали человеческую природу, хотя в действительности они только беднее всех ее поняли. Они взяли minimum человеческих потребностей и по этому minimumy, с ним сообразуясь, стали возводить здание, которое для них самих было бы тесно и узко (если б им пришлось в нем пожить подольше) и куда они хотели бы на веки заключить все человечество”.