Друзья мои: разве вы не знаете, что любовь не умирает. А славянофильство есть просто любовь русского к России. И она бессмертна. Назовите ее “глупою” – она бессмертна. Назовите ее “пошлою” – она бессмертна. Назовите ее “гадкою”, “скабрезною”, отрицающую просвещение” и ваш “прогресс”, – и она все-таки не умрет. Она будет потихоньку плакать и закроет лицо от ваших плевков – и будет жить. Пока небо откроется. Пока земля станет небом…

Боль жизни гораздо могущественнее интереса к жизни. Вот отчего религия всегда будет одолевать философию”.

Революционные события 1917 года обострили эту боль, когда Розанов из преуспевающего писателя и кормильца многодетной семьи разом превратился в нищего, страдающего от голода и холода, собирающего на вокзале окурки и подумывающего о самоубийстве. И, тем не менее, могущественная завороженность и зачарованность “музыкой жизни” не оставляла его даже в самые драматические моменты. Через три дня после известия о смерти сына и за несколько месяцев до собственной кончины с его души сошел еще один мажорный “вздох”: “Мир, кажется, весь сплетается из музыки: его пахучесть – разве это не музыка, перекинутая в обоняние? Тишина леса, рост трав? Движение насекомых? И могучий рев быка, и красота в сложении рогов оленя? И песни человеческие, и грусть человеческая, самые скорби его, самые печали – все так прекрасно, неизъяснимо, волнует”.

Последние полтора года жизни Розанова прошли в Сергиевом Посаде, где он и похоронен на кладбище Черниговского монастыря возле Троице-Сергиевой лавры, рядом со столь чтимым им К.Н. Леонтьевым. На его могиле был поставлен крест с надписью из “Апокалипсиса”, выбранной П.А. Флоренским: “Праведны и истинны все пути Твои, Господи”. Перед смертью он отказался от исповеди у Флоренского: “Нет, где же вам меня исповедовать. Вы подойдете ко мне с “психологией”, как к “Розанову”, а этого нельзя. Приведите ко мне простого батюшку, приведите “попика”, который и не слыхал о Розанове и который будет исповедовать “грешного раба Василия”. Так лучше”. Несколько раньше Розанов писал, что Церковь ему неизмеримо нужнее, чем литература, и что он умирает “все-таки с Церковью”. В числе его последних слов, обращенных к жене, были и такие: “Мамочка, поцелуемся во имя Христа”.

В архиве Розанова в РГАЛИ хранится черновик его незаконченной статьи под названием “Паскаль (страница из истории европейского просвещения)”. Статья содержит 28 листов, на первом из которых стоит дата (1889) и отмечено рукой автора: “Начато и неоконченно потому, что увлекся другими предметами… Писано в год появления перевода Паскаля П.Д. Первова”. Несмотря на черновой и незаконченный характер работы, Розанов придавал ей определенное значение и оставил на рукописи свое пожелание: “Напечатать после моей смерти”.