Флоренский уделяет значительное место в своей книге “уцеломудрию” сердца, являющегося без должного “благоустроения” не местом встречи с благодатью, а источником греховных помыслов и разрушительных страстей, утверждения отрицательной свободы эгоизма и самости как абсолюта. “Это очищение себя или само-исправление требуется для собрания всего существа в сердце, для внутреннего оплотнения около сердца всех сил духа – умом, волею и чувством (…) Только очищенное сердце может принять в себя неизреченный свет Божества и стать прекрасным”.

По Флоренскому, в преодолении эгоцентрического самообособления от Бога и “само-истуканства”, в освобождении неочищенного сердца от рябства онтологическим страстям через подвижнические усилия лежит путь к новой жизни в Духе, а через нее и к созиданию благодатной атмосферы вокруг. “От чего же спасает нас религия? – задается он вопросом и отвечает: – Она спасает нас от нас, спасает наш внутренний мир от таящегося в нем хаоса. Она одолевает геенну, которая в нас, и языки которой, прорываясь сквозь трещины души, лижут сознание. Она поражает гадов “великого и пространного” моря подсознательной жизни, “им же несть числа”, и ранит гнездящегося там змея. Она улаживает душу. А водворяя мир в душе, она умиротворяет и целое общество, и всю природу”. Флоренский как бы воспроизводит известную мысль преподобного Серафима Саровского о стяжании Святого Духа в отдельной душе, благотворно сказывающейся на душах тысяч людей, а также корректирует Фрейда, в монистическо-материалистической теории которого “гады” подсознательной жизни не поражаются, а ставятся во главу угла, “переодеваются” и с большим или меньшим успехом сублимируются, продолжая тем самым свое воздействие. Реальной же силой, их одолевающей, а также не только сутью и целью преображаемого состояния души, а также своеобразным познавательным методом становится любовь как “та духовная деятельность, в которой и посредством которой дается ведение Столпа Истины (…) Но это любовь благодатная, проявляющаяся лишь в очищенном сознании. Нужно еще достичь ее, – долгим (ох, долгим!) подвигом (…) Истинное познание, – Познание Истины, – возможно только чрез пресуществление человека, чрез обожение его, чрез стяжание любви, как Божественной сущности: кто не с Богом, тот не знает Бога”. И тогда, заключает Флоренский книгу “Столп и утверждение Истины”, как бы резюмируя свое собственное откровение и озарение Паскаля, “Сама Триединая Истина делает за нас невозможное для нас. Сама Триипостастная Истина влечет нас к себе”. Автор стремится и строгой логикой, и эмоциональной взволнованностью привести читателя к такому состоянию, когда сквозь плотяную рассудочность и монистическую непрерывность выступает, как снежная вершина из сизой утренней мглы, “Столп и утверждение Истины”. Такая же задача стояла и у его предшественника, автора “Мыслей о религии”, обращавшегося словами Спасителя к тем, кто с сокрушенным сердцем взыскует Истины: “Утешься! Ты не искал бы Меня, если бы уже не нашел”.