Если Бердяев верно если можно так выразиться “извне христианского опыта” отметил болевые точки неадекватно “умного” и “психологичного” истолкования личности и творчества Паскаля, то исследователь этого творчества и издатель “Мыслей” Л. Брюнсвик, философ А. Бергсон, ученый Л. Леви-Брюль, исходя из собственных подходов и интеллектуальных интересов, высоко оценили “Гефсиманскую ночь” в сочетании с вышедшей почти одновременно с ней на французском работой Шестова “Декарт и Спиноза”, которая предшествует ей под заглавием “Сыновья и пасынки времени (Исторический жребий Спинозы)” в книге “На весах Иова”. Считая Декарта и Спинозу сыновьями времени, подчинившимися его духу и прокладывавшими в истории магистральный путь диктата ограниченного и “сомнамбулического” рационалистического знания, автор “Гефсиманской ночи” видит в Паскале пасынка и изгоя на этом пути, сторонника проповедуемой им самим и настоянной на радикальном скепсисе дерзновенной веры, религиозного иррационализма, сверхчеловеческой свободы. “За триста лет люди далеко ушли вперед: чему можем мы научиться у человека семнадцатого столетия? Не мы у него – он у нас должен был бы учиться, если бы его можно было вернуть к жизни. Тем более, что и среди современников своих Паскаль был “отсталым”: его влекло не вперед, вместе со всеми людьми, к “лучшему” будущему – а назад, в глубь прошлого. Подобно Юлиану Отступнику, и он хотел повернуть обратно “колесо времени”. И он был, в самом деле был, отступником: отступился, отрекся от всего, что добыто совокупными усилиями человечества за те два блестящих века своего существования, которые благородное потомство окрестило именем “возрождения”. Все обновлялось, все видело в обновлении свое историческое назначение. Паскаль же больше всего боялся нового. Все усилия его тревожной, беспокойной и вместе с тем столь глубокой и сосредоточенной мысли были направлены к тому, чтоб не дать себя увлечь потоку истории”.

Шестов не совсем уместно сравнивает образцового христианина Паскаля с Юлианом Отступником, пытавшимся возродить государственный статус язычества в противовес признававшему христианство в качестве государственной религии, Константином Великим, стремясь обозначить тем самым, отступничество французского ученого и мыслителя от магистрального пути развития антропоцентризма и рационализма и его борьбу с представителями этих направлений. Теперь, подчеркивает он не только в “Гефсиманской ночи”, но и в других работах, истину принимают не от Паскаля, а от Декарта, воплотившего в своей философии уверенность в том, что мир “естественно объясним” и может обходиться без Бога. Шестов развенчивает легенду о Паскале-картезианце и приводит его критические высказывания о “бесполезном и ненадежном” Декарте, который слишком углубляется в науки и которому “с Богом делать нечего”, после того как он заставил Бога “дать щелчок и привести мир в движение”. Если Декарт по его мнению стал выразителем Общего Духа, двигавшего историю, то Паскаль оказался “мрачным и угрюмым ослушником” этого Духа, пытался вырваться из плена времени и оказался на обочине общего процесса.