Сокращение многообразного состава “Мыслей” до “описания пропасти”, которое, к тому же, относится не к автору, а к некоему условному персонажу, обусловлено, как уже отмечалось, философской позицией Шестова, в логике которой не находят себе места многие размышления Паскаля о величии и ничтожестве человеческого существования, о диалектике положительной и отрицательной роли разума, об “обманывающих силах”, о трех порядках бытия, о любви и милосердии как высших состояниях сознания, о соотношении Ветхого и Нового Заветов, об Иисусе

Христе как центре бытия и истории и т. д. Открыв для себя Священное Писание и погрузившись в тайны библейской веры, Шестов противопоставляет Ветхий и Новый Заветы, ведет речь преимущественно не о Христе, а о Боге Ветхого Завета, который “выше сострадания, выше добра”. Таким образом воспринятая библейская вера, акцентирующая божественный произвол, в сочетании с особой философией жизни, основывающейся на иррациональных глубинах индивидуальной экзистенции и абсурдности человеческого существования, а также на “элитарном” выделении подлинных (“демонических”, сверхэмпирических) и неподлинных (“обывательских”, обыденных) периодов людского бытия, уводили Шестова в абсолютизированное своеволие, вошедшее, как известно, в самый исток первородного греха. В результате борьбы за “претворение своеволия в истину” и стремления к сверхчеловеческой свободе и могуществу ему приходилось оставлять без внимания, что мышление “подпольного” человека у Достоевского служило не прорывом к вере, а усилением гордыни и каприза темных страстей, что лютеровский протестантизм приводил к рационализму и атеизму и что Паскаль становился для Ницше принципиальным противником. В (трактуемой Шестовым на свой лад) паскалевской вере Ницше видит “целую логику ужаснейшей формы нечеловеческой жестокости”, рабского самоискалечения, медленного самоубийства разума и выставляет французского мыслителя как “самую поучительную жертву христианства”, которое, по его мнению, внесло порчу в самое ядро духовно-сильных натур понятиями греха и искушения и объявило смертельную войну “высшему”, “аристократическому”, “сверхчеловеческому” (“белокурая бестия”) типу личности. “Вот пример, вызывающий глубочайшее сожаление: гибель Паскаля, который верил в то, что причиной гибели его разума был первородный грех, между тем как ею было лишь христианство”.

В адаптации творческих задач и идей Паскаля к собственным построениям философствующего антифилософа, внеконфессио-нального фидеиста, беспочвенного странника, сочетавшего в них беспощадный скептицизм (он считал, что не верит в нем именно худшее), адогматический иррационализм и религиозный экзистенциализм, в последовательном и по-особому рассудочном истолковании тайн природного, исторического, человеческого бытия и Божественного Откровения, Шестов, пожалуй, зашел далее многих других философов Серебряного века. Тем самым он на свой лад еще раз продемонстрировал притягательность личности и творчества Паскаля для самых разных отечественных философов.