В отличие от условных, безусловные лучшие люди познаются у Достоевского не социально-кастовой принадлежностью, богатством, учёностью или талантами, а наличием духовного света в душе, благоустроенностью сердца, высшим нравственным развитием и влиянием, способным перестроить глубинную структуру эгоцентрического поведения и оживить “закон любви”. По Достоевскому, “машина ума” этих людей, подчиняясь очищающемуся сердцу и любви к Богу и ближнему, направлена к сотворению “высшего сознания” и “живой жизни” путём развития перечисленных свойств. Он называет такой ум главным и отличает его от неглавного, который связан с “правильным сознанием” и разделительными свойствами “закона Я” и приводит к “сочинению” жизни, ее несовершенному устроению через сложное переплетение гордости и зависти, борьбы и власти.

Именно неглавный ум господствует в реальной исторической действительности, поскольку ее формы жизни, законы и институты не устраняют, а лишь видоизменяют, прикрывают и укрепляют гнилой корень самолюбия и своекорыстия. Этот корень вносит порчу в самые человеколюбивые идеи и гуманистические теории, не говоря уже о прагматических ценностях, укрепляет условно-иерархическую структуру социальной жизни, питает завистливые ожидания, тайные унижения, соперничество и вражду между людьми, направляет неглавный ум по рукавам своего русла. “Ум – подлец”, – замечал Достоевский на страницах записной тетради. Подлость ума, с его точки зрения, заключается в “влиянии”, обусловленном оторванностью интеллекта от прочной духовной основы, от “сердечной мысли”, то есть в возможности логически обслужить разные эгоцентрические желания. В конечном итоге неглавный ум, как мнимая свобода, оказывается в плену у libido sentiendi, libido sciendi, libido dominandi.

Границы неглавного ума ставят преграду людям плоти и ума, “правильному сознанию”, которому носители высшего сознания представляются чудаками, юродивыми, ретроградами, мракобесами и т. и. Последние, наоборот, осознавая собственное несовершенство и преодолевая всевозможные libido испорченной человеческой натуры, способны устранять гносеологические перегородки эгоцентризма, лучше видеть и понимать других людей. Умение отказаться от самопроекции и видеть уникальный рисунок жизни своих ближних достигается снижением гордости, трезвой оценкой ограниченности единичного опыта, в результате чего появляется, говоря словами Ухтомского, “доминанта на лицо (то есть личность другого)”, а следовательно, становятся возможными проникновение в своеобразие и понимание внутренней ценности духовного мира самых разных людей. Так, смиренный князь Мышкин верно схватывает особенности субъективного характера другого человека, прекрасно чувствует происходящее в чужих душах, точно предсказывает далёкие результаты тех или иных событий (например, судьбу Настасьи Филипповны), а “гордые”, напротив, не понимают его, называя “идиотом” и “ребенком”. И в “Братьях Карамазовых” сходный по типу с князем Мышкиным Алеша Карамазов хорошо понимает внутренний мир Ивана (как, впрочем, и других людей), а тот в гордости не может проникнуть в его духовное своеобразие, равно как и в особенности переживаний Дмитрия.