Нежности и любви не было ни вокруг него, нив нем. В «Уединенном» Розанов вспоминает: «Когда мама моя умерла, то я только понял, что можно закурить папироску открыто. И сейчас закурил. Мне было 8 лет».

И еще знаменательное признание: — «Во всем нашем доме я не помню никогда улыбки».

<…> В другом письме Розанов вспоминает о том, что ему приходилось лечить свою мать от женской болезни с помощью спринцовки, потому что, кроме него, некому было это делать¹. Может быть, в ту пору, впервые, хотя и в неясной форме, зародился в нем интерес к гениталиям и благоговейное отношение к ним. Рано пробудились в ребенке и черты автоэротизма…

<…> Розанов окончил историко-филологический факультет (Московского Университета) и сделался преподавателем истории и географии[168]^,[169]. Однако, учительство не было его призванием и не к учительству тянулась его душа. Он чувствовал себя не на месте в этой роли. В одном из примечаний к письмам Н. Н. Страхова («Литературные изгнанники», т. I) Розанов пишет:

«Я никогда не владел своим вниманием (отчего естественно был невозможный учитель)…» [ГОЛЛЕРБАХ. С. 6, 8, 11].

Василий Розанов в студенческие годы, 1883 г.

Не касается Голлербах и истории взаимоотношений Василия Розанова с его старшим братом Николаем Васильевичем Розановым (1847–1894), хотя он оказал очень большое влияние на становление будущего писателя и формирование его мировоззрения, особенно в части охранительного консерватизма. Сам Василий Васильевич всегда отзывался о брате с большим уважением:

Нет сомнения, что я совершенно погиб бы, не «подбери» меня старший брат Николай, к этому времени закончивший Казанский университет. Он дал мне все средства образования и, словом, был отцом[170].

Нет сомнения, что я совершенно погиб бы, не «подбери» меня старший брат Николай, к этому времени закончивший Казанский университет. Он дал мне все средства образования и, словом, был отцом[170].

Долгие годы книга Голлербаха оставалась единственной в своем роде литературной биографией Розанова, если не считать его собственных писаний о своей жизни. К тому же в СССР, начиная с 1930-х гг. книги Розанова были изъяты из библиотек, а его имя вычеркнуто из поля научных исследований и употребления в публичной сфере.

Однако в русском Зарубежье в эти годы сохранялся интерес к личности и творениям Розанова, впрочем, не столько среди широкого круга читателей, как главным образом в религиозно-философских кругах. О Розанове с большим уважением писали многие видные деятели русской эмиграции, в том числе и те, кто в дореволюционные годы являлся его жестким оппонентом, — например, И. О. Гессен, бывший редактор либеральной газеты «Речь», критически полемизировавший с Розановым. Историк литературы кн. Святополк-Мирский в своем фундаментальном труде «История русской литературы с древнейших времен по 1925 год» уделил