Биографические лакуны, оставленные Голлербахом, были заполнены уже в постсоветское время, в многочисленных книгах о Розанове, появившихся в самом конце 1980-х — начале 2000 годов, в частности в уже упоминавшейся его двухтомной биографии, выпущенной в свет Райнером Грюбелем [GRUBEL]. Анализ приводимых в книгах о Розанове фактов его жизни в детстве, юности и ранней молодости позволяет исследователям сделать некоторые предположения о влиянии тех или иных психологических травм на становление мировидения Розанова и в конечном итоге — его философию «жизни», которая, по его словам

началась не с вопроса, а скорее с зрения и удивления. Как может быть жизнь благородна и в зависимости от одного этого — счастлива: как люди могут во всем нуждаться, «в судаке к обеду», в «дровах к 1-му числу»: и жить благородно и счастливо, жить с тяжелыми, грустными, без конца грустными воспоминаниями: и быть счастливыми потому одному, что они не против кого не грешат (не завидуют) и ни против кого не виновны,

началась не с вопроса, а скорее с зрения и удивления. Как может быть жизнь благородна и в зависимости от одного этого — счастлива: как люди могут во всем нуждаться, «в судаке к обеду», в «дровах к 1-му числу»: и жить благородно и счастливо, жить с тяжелыми, грустными, без конца грустными воспоминаниями: и быть счастливыми потому одному, что они не против кого не грешат (не завидуют) и ни против кого не виновны,

— а закончилась вполне трикстерским утверждением, что:

Настоящей серьезности человек достигает, когда он умирает. Неужели же вся жизнь легкомыслие? Вся.

Настоящей серьезности человек достигает, когда он умирает.

Неужели же вся жизнь легкомыслие?

Вся.

В личных отношениях с близкими людьми — такого же рода позиция. Дружившая с Розановым Зинаида Гиппиус свидетельствует в своем очерке «Задумчивый странник: О Розанове»:

С ним вообще следовало быть осторожным; он не понимал, органически, никакого «секрета» и невинно выбалтывал все не только жене, но даже кому попадется. (С ним, интимнейшим, меньше всего можно было интимничать).

С ним вообще следовало быть осторожным; он не понимал, органически, никакого «секрета» и невинно выбалтывал все не только жене, но даже кому попадется. (С ним, интимнейшим, меньше всего можно было интимничать).

К тому же он никого не слышит, кроме себя:

Он неиссякаем «наедине». С кем-нибудь наедине — ему решительно все равно. Никогда не говорит «речи», говорит «беседно», вопрошательно, но ответов не ждет и не услышал бы их. Даже вдвоем — он наедине с собою. «…Странная черта моей психологии заключается в таком сильном ощущении пустоты около себя — пустоты, безмолвия и небытия во круг и везде, — что я едва знаю, едва верю, едва допускаю, что мне „со-временничают“ другие люди…» [ФАТЕЕВ (II). Кн. I. С. 157].