Вопреки «религии бедных», в ней обделены именно «бедные»; а Христос, сказавший: «Приидите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Аз успокою вас», — на самом деле, когда они «подошли» — не подал им ничего, кроме камня. Кроме своих «притчей», вот видите ли… И кроме позументов; золота, нашивок митр пап, патриархов, митрополитов, архиереев, иереев…

Солнышко сушит. Солнышко светит. От солнышка нет заразы. И верно, что оно «имя», которое «руководитчеловеком». Страшная мысль приходит, что человек, наоборот, «руководит Христом». Собрались соборы: и вот «руководство к Христу». Пошли «разделились церкви» и ещё «три руководства к Христу». Враждуют, ссорятся и всё «руководя по Христу». Войны и убийства. И всё научая, как «понимать Христа». Чего больше: не будь «изобретения букв», и ничего бы не было «рассказано»: и Христос угас бы, «родился» или «не родился».

Так что если бы его «не вынянчило человечество», то явно — «не стало бы и христианства». Ведь так? Это — простое «так», как лошадь и овес. Так что выходит, что Солнце есть няня у человека, а человек есть няня у Христа.

Таким образом, можно сказать, что Розанов

ради правды мира отвергает христианство за его «неспособность», как он думает, принять в себя эту правду мира [ЗЕНЬКОВСКИЙ].

ради правды мира отвергает христианство за его «неспособность», как он думает, принять в себя эту правду мира [ЗЕНЬКОВСКИЙ].

Английский славист Адам Юр (Ure), автор фундаментальной монографии «Василий Розанов и Творение: Райское видение и отказ от эсхатологии» (2011), скрупулезно исследует розановскую религиозную метафизику и критику с позиций иудействующего христоборца русского Православия. В частности, он пишет:

Библейская концепция Сотворения мира является одним из главных мотивов в отношении критическом отношении Розанова к своей национальной Церкви. Он считает, что у русских людей есть естественное благоговение перед Землей. Их религиозность проявляется в архитепических привычках, которым они следуют бездумно. Русская Православная Церковь, по мнению Розанова, пострадала, попав под руководство византийцев, навязавших ей чуждое богословие, которое отдалило русских от их близости к «миру дольнему» и вместо этого заставила их верить в то, что Спасение достигается только в «мире горнем»[269]. По Розанову религиозность в человеке возникает спонтанно и возрастает снизу — из естественной связи людей с Землей, вверх. Розанов считает, что эсхатология, навязанная греческим православием, имела катастрофические последствия для русского народа. Приученные предпочитать абстрактную загробную жизнь этой жизни, русские пренебрегли своими связями с Землей и во многих случаях активно искали смерти. В период с конца 1890-х до примерно 1910 года Розанов сформулировал некоторые из своих важнейших идей о православном учении и роли церкви в обществе. Наиболее важные из этих статей были недавно переизданы в сборниках «В темных религиозных лучах», «Около церковных стен», «Религия и культура»[270]. <…> Внимание Розанова к Воскресению вытекает из противоречия в оценке христианством материальной сферы. Христианство учит, что мир свят, так как он создан Богом. Но в то же время он утверждает, что физический мир находится в состоянии постоянного изменения. Бог и творение рассматриваются не статично, а в состоянии постоянного движения (кинезиса) к эсхатону. Творение обязательно определяется этим движением, состоящим в том, что материя и все сотворенные существа должны выполнить свою божественную цель, или логос, т. е. преображение в конце времен. <…> Нисхождение божественного на Землю и проявление Бога в бесконечной множественности происходит наряду со стремлением каждого предмета на Земле вверх, к единству. Деятельность Бога видится как Его, через Святого Духа, продолжающееся откровение на Земле в домостроительстве Сына. Истинная цель Творения, таким образом, — не созерцание божественной сущности (которая недоступна), а причащение божественной энергией, преображение и прозрачность для божественного действия в мире. <Т. о.,> само существование творения зависит от этой двойной деятельности Бога и человека. Человеческий опыт имеет религиозное значение только в том случае, если он постоянно ссылается на Воскресение. Космологические деяния Христа гарантируют, что православное время имеет определенно эсхатологическое содержание, однако противоречия, которые это вызывает между божественным и человеческим временем, не так легко урегулировать. Например, существует мнение>, что православные являются «традиционалистами», но одновременно «отстранены от проблем истории и озабочены „торжеством“ своей литургии». В русском православии Воскресение сохранило особое значение, пронизавшее русское культурное сознание. Воскресение первенствует над всеми другими событиями христологической деятельности, в том числе и над рождением Христа[271], т. к. Рождество само по себе является эсхатологическим событием, поскольку оно отмечает момент, когда эсхатон входит в историю человечества; Пришествие Христа имеет значение только с точки зрения Его будущих страданий и Воскресения[272]. Именно Воскресение позволяет человеку участвовать в Обожении[273], т. е. Обожение — суть краеугольный камень восточного христианства. <…> Ставя Обожение в зависимость от смерти и Воскресения Христова, Православная Церковь т. о. учит, что спасение может быть достигнуто только после нашей собственной смерти. Смерть становится необходимостью в достижении обожения. Поэтому понятие смерти приобретает большое значение в православном богослужении, а также, в более широком смысле, в русской культуре. <…> Карташев, например, пишет, что прежде, чем мы достигнем воскресения, мы должны пройти муку жизни, а затем собственную Голгофу[274]. Посему желание физически страдать ради Спасения стало идеалом в русском православии и получило широкий резонанс в русской культуре <например, у Ф. М. Достоевского — М. У.>. <…> Православным Церковью поставлен образец жертвы Христовой, подтверждающей истину Воскресения и грядущей жизни. Вкушая в таинстве Евхаристии (Причащения) плоть Христа, молящиеся вовлекаются в тело Церкви, также понимаемое как тело Христово, и тем самым участвуют в общем спасении. Евхаристия — это высший знак того, что жизнь может быть отождествлена с бытием. <…> Дар Евхаристии означает, что люди объединены на горизонтальной, духовной основе. Таким образом, появление христианства знаменует собой фундаментальный отход от предшествовавших ему религий, особенно древнеегипетской религии и иудаизма; эти дохристианские системы имеют тенденцию придавать большее значение вертикальным связям между мужчинами, подчеркивая жизнеспособность семьи, воспроизводства и связей между поколениями. В христианстве Евхаристия изначально представлена именно какхлеб и вино, которые нашителесные чувства воспринимают как существующие в этом мире. Однако во время литургического процесса приношения превращаются в тело и кровь Христа. Однако мы не можем своим телом ощутить Евхаристию как тело Христово — жертва становится телом Христовым лишь на метафизическом уровне. <…> Таким образом, подход православных к Евхаристии иллюстрирует разделение между физическим и метафизическим. Это деление соответствует пропасти между земным и небесным, подчеркивая предположение, что тело связано с Землей и поэтому не может быть спасено. <…> Противопоставление естественной близости русских людей к Творению и византийской по своей природе эсхатологии, навязываемой им Церковью, является постоянной темой творчества Розанова. Розанов настаивает на том, что Церковь не должна сторониться мира, так как ее святость вытекает из того, что она создана Богом. Это родительское отношение между Богом и миром — основа розановской философии религии. Розанов избегает абстрактных метафизических рассуждений в пользу конкретного исследования отношения Бога к этому миру. Его самая первая работа, «О понимании», касалась прояснения вопроса, в какой степени человеческое знание ограничено тем обстоятельством, что оно является частью материального творения и, следовательно, не может мыслить абстрактно. Апокалипсис нашего времени есть окончательное признание того, что религиозные связи между Богом и человеком были разорваны явлением Христа. Книга Бытия с ее повествованием о Сотворении мира — ключевой текст розановской экзегезы, и Розанов неоднократно цитирует отрывки из нее, чтобы подчеркнуть этот факт. Розанов настаивает на том, что Бог создал не только духовный мир, но и физический мир. Тот факт, что эти два измерения возникли вместе, оправдывает святость материи[275]. «Бог сотворил невидимый мир и видимый, сотворил бесплотных духов, но и сотворил тело Солнца, тело растений и животных; и сотворил человека с душой и телом. И потому человек создал и церковь душевную и телесную. У нас это выразилось в „человеке Божием“ и в обрядах. И „осанна“ обоим»[276]. <…> Розанов представляет Творение как священнейший момент нашей истории, когда материя находится в единстве с божественным в силу плодородия Божия. Однако это также момент, с которого материя может впасть в дисгармонию, поскольку он отмечает точку, в которой физический мир может отделиться от Бога. Хотя Розанов озабочен единством, он превозносит достоинства различия, которое является предпосылкой процессов обожения. Розанов в своих метафизических выкладках сосредоточен на деятельности, а не на бытии. Бог создает различие как подарок Земле, поскольку каждая вещь содержит в себе потенциал для воссоединения с другими объектами. Это различие Розанов обычно понимает в терминах двойственности мужского и женского начала, естественно сближенных. Желание воссоединиться отражает творческий союз двух аспектов божественного. Различие проблематично, но это дар от Бога, поскольку оно позволяет нам подражать Ему. Розанов отвергает платонические теории, изображающие половые различия как наказание за нашу гордыню. В отличие от Соловьева, Розанов видит Бога двуполым, а не бесполым[277]. Разделив людей на мужчин и женщин, Бог наделил нас возможностью стать божественными, поскольку мы способны раскрыть акт Творения через сексуальный союз. «Когда мир был сотворен, то он, конечно, был цел, „закончен“: но он был матовым. Бог (боги) сказал: „Дадим ему сверкание!“ И сотворили боги — лицо. Я все сбиваюсь говорить по-старому „Бог“, когда давно надо говорить Боги; посвящение ведь их два, Эло-гим, а не Эло-ах (ед. число). Пора оставлять эту навеянную нам богословским недомыслием ошибку. Два Бога — мужская сторона Его, и сторона — женская. Эта последняя есть та „Вечная Женственность“, мировая женственность, о которой начали теперь говорить повсеместно. „По образу и подобию Богов (Элогим) сотворенное“, все и стало или „мужем“, или „женой“, „самкой“ или „самцом“, от яблони и до человека. „Девочки“ — конечно, в Отца Небесного, а мальчики — в Матерь Вселенной! Как у людей: дочери — в отце, сыновья — в матери» [РОЗАНОВ (III)]. <…> Для Розанова половое влечение есть самое естественное выражение стремления человека к единению с Богом, а не что-то осуждаемое. Люди обязаны признать обязательства, возложенные на них Богом. Материя характеризуется этим постоянным стремлением всех вещей к воссоединению или сексуальным желанием. «И вот „невидимое совокупление“, ради которого существует все „видимое“. Странно. Но — и правда. Вся природа, конечно, и есть „совокупление вещей“, „совокупность вещей“» [РОЗАНОВ-СС. Т. 11. С. 55–56]. В этом пункте обнаруживается одна из самых серьезных сложностей в отношении Розанова к православию. Православие — религия сугубо физическая: ее доктрины подчеркивают святость материи и тела. Такая сильная преданность материальным объектам редко встречается в других христианских конфессиях и полностью отсутствует, даже осуждается как идолопоклонство, в некоторых течениях протестантизма. Розанов же полностью погружен в Православие, он пишет изнутри Церкви, а не как посторонний. Он опирается на телесность русского православия, но, приняв принципы этой телесности, впоследствии игнорирует их христологическое обоснование. Розанов разделяет с Церковью увлечение телом, обрядами, храмами, запахами, и все же для него оправдание материи восходит к творчеству Отца, а не к домостроительству Иисуса Христа. Розанов переосмысливает платонические представления о происхождении мира и, в частности, их христианский вариант, который учит, что материя изначально зла. Для христианских платоников материя существует до Логоса и отдельно от него. Оно лишь частично искупается нисхождением и упорядочением божественного разума. Христиане исключили историю Земли из своих схем сотериологии и т. о. отвергли врожденную святость этого мира. В то время как Розанов утверждает, что человек может быть спасен через взаимодействие с миром, христианская доктрина изобрела абстрактные понятия греха. Розанов же постулирует отношение тождества между физическим и метафизическим, а потому призывает принять все аспекты тварного мира, а не только избранные Церковью области. Он не отделяет святое от профанного в акте творения: «„И сотворил Бог небо и землю“, то понимаю это не только в планетном смысле, но и вижу здесь другую мысль, быть может, еще глубочайшую и чрезвычайно для человека дорогую, милую: что не только небесное сотворил Бог, ангелоподобное, чистое, святое, нет; но что Он и малое все сотворил, мелкое, мизерное»[278] <…> Установив Творение как центр своей религии, Розанов исследует противоречия между Церковью, как телом русского народа, и учениями ее иерархов. Он считает, что Русская Православная Церковь должна отождествляться с русским народом, а его религиозные обычаи должны естественным образом вытекать из взаимодействия с миром. Церковь — это народ, а русских связывает их общая этническая принадлежность. Русский человек автоматически становится членом Церкви, как и нерусский не может быть принят в Церковь. Например, Розанов критикует Синод за отлучение Толстого от церкви — нечестивый административный акт, не учитывающий русскости Толстого. Розанов настаивает на том, что Русская Церковь — это «народная» организация («народная церковь»), которая должна строиться на традиционных русских принципах[279], в первую очередь — на идее соборности, которая столь значима для русской религиозной мысли. Розанов заботится о единстве русского народа. Благоговение человека перед актом Творения проявляется в любви к материальному миру. Творчество Розанова насыщено описаниями природы, ее образов, звуков и запахов. Подобно Страхову и близким к нему мыслителям-националистам, Розанов беспокоился об оторванности русской интеллигенции от народа[280]. При этом он идет дальше, подчеркивая связь русских с миром как неотъемлемую часть их привязанности к Творению. <…> Розанов не согласен со славянофилами, считающими русское православие занимающим самое высокое положение в мировом христианстве. Он утверждает, что с IV по VII века Церковь в целом приняла догматический характер, где вопросы вероучения стали важнее живой сущности христианства[281]. Догмат представляет для Розанова «таблицу умножения религиозных истин», абстрактную вопросы, лишенные истинно религиозного содержания. Розанов определяет Византию как арену развития этой абстракции. <…> Отсюда распространилось отсутствие веры в Бога и отсутствие любви к ближним; вместо того, чтобы развивать личные отношения с Богом, люди больше интересовались учением. Потеряв связь с Землей, человечество затем погасило дар пророчества. Вместо этого люди должны смотреть на истинное значение религии, которое исходит от людей естественным образом; Розанов называет этот подход адогматизмом. Розанов сожалеет о том, что Россия приняла византийскую версию христианства. Он часто выражает глубокое восхищение западными формами христианства, поскольку они допускают большую привязанность к земным делам. <…> Как критик Православия, Розанов призывает духовенство прояснить свое отношение к Ветхому Завету, а также объяснить расхождения между евангельскими церковными поучениями и первой книгой Библии, которая повелевает людям размножаться. «1) Бог сотворил мир („Бытие“, „Genesis“, „Бара Элогим…“) и человека в нем, как венец всего, возлюбленнейшую тварь Свою; и заключил с человеком этим союз; и человек стоял, миром очарованный, и в нем начавший сам творить, созидать, „украшать“, беспечально и беспечно (дети, генерация, история)…»[282]. В Книге Бытия за стихом, утверждающим, что Бог сотворил мир, сразу же следует Божья заповедь, чтобы мы тоже размножались и наполняли Землю. Поэтому Розанов подчеркивает связь между Творением и возлагаемой на человека обязанностью идти вперед и размножаться, утверждая при этом, что Церковь воспрепятствовала человеку исполнить эту заповедь, а вместо нее прославила могилу [URE. Р. 36–52].