<…> тон Евангелия грустный, печальный, «предсмертный». Но грусть выше радости, идеальнее. Трагедия выше комедии. Мы все сейчас хороши; а превосходны станем в минуты грусти, потеряв жену, детей. Бедняк красивее богача: бедняка и поэты берут в описание. А богача кто же описал? Это сатирический сюжет. Таким образом, одна из великих загадок мира заключается в том, что страдание идеальнее, эстетичнее счастья — грустнее, величественнее. Мы к грустному невероятно влечемся.

<…> Смерть — вот высшая скорбь и высшая сладость. Таинство смерти никто ведь не разгадал. Она венчает скорби, а в скорбях истома таинственной эстетики. Трагедия трагедий. С этих точек зрения Христос есть Трагическое Лицо — как всегда и открывалось человеку, вождь гробов — как опять же это открывалось человеку: а мы не знаем, что это все — божественное, и именно не знаем — поскольку еще живем, так как жизнь есть «та сторона», «изнанка» Бога. Пытаются смерть отождествить с рождением. Возможно. Но отчего, например, рождение не отождествить со смертью? Когда родился человек — он в сущности умер; утроба матери — могила, уже зачатие меня — переход в смерть. Дело в том, что «здесь» и «там» пропастью разделены, как «низ» и «верх», «наружное» и «внутреннее». И что бы ни поставили на одном, какой бы термин, какой бы значок ни начертали — на другой придется выставить термин противоположный. «Мир», «бытие», «жизнь наша» — не божественны; значит, «гроб», «после кончины», «тот свет» — божественны. Или обратно: «мир», «бытие», «жизнь наша» — божественны; тогда «гроб», «после кончины», «тот свет» — демоничны.

<…> Церковь всегда считала Христа — Богом, и ео ipso принуждается считать весь мир, бытие наше, самое рождение, не говоря о науках и искусствах, — демоническими, «во зле лежащими». Так она и поступала. Но это не в смысле, что чему-то надо улучшаться, а просто — что всему надо уничтожиться [РОЗАНОВ-СС. Т. 3. С. 417–426].

Еще более вызывающе звучат его нападки на личность Спасителя в интимной переписке с о. Павлом Флоренским. В письме Флоренскому от 11–13 апреля 1909 г., Розанов признается в предпочтении Ветхого Завета Новому и — главное! — в своем крайне неприязненном отношении к личности Иисуса Христа:

Отчего же Вы так грустны? С «Ним»? Это меня удивляет. Признаюсь: никогда почти Евангелие не волновало меня тем неизъяснимым волнением, как Ветх<ом> Зав<ете> даже в простых исторических описаниях, где «бежал» какой-нибудь царь и порубили каких-нибудь воинов. Точно они написаны акварельными красками, а Ветх<ий> Зав<ет> весь «масляною краскою». Я думаю, от «семени и крови» Ветх. Зав., а ведь в Евангелии все не «плоть сказала, а дух», я пишу, не чтобы оскорбить Вас: но мне бы хотелось — хотя и преимущественно из любопытства, но не из него одного — что-нибудь постигнуть в Ваших письмах или через Ваши письма, чтобы я мог взглянуть «на Него». Удивление к Нему есть; не ставлю наряду ни с каким человеком. «Небожитель» — это ясно. Но я в себе не чувствую любви к Нему, я не растроган Им и изредка, правда, дохожу и до прямой нелюбви. Вам мне очень тяжело говорить, но один из мотивов моих тот, что я как-то чувствую все притворным, притворяющимся в Ев., «припадающим на колено» (несение Креста), притворно-слезливым (мироносицы, Лазарь) и самое, самое главное — не любящим человека и прямо враждебным человеку. Это мой «пункт»: я же, хотя и «скот», но просто не могу не заступаться за человека. Вся евангельская история или «легенда» есть возмутительный рассказ о богоубийстве, совершенном человеками: и это такая клевета, такой ужас, чтобы люди могли убить Бога, пришедшего их спасти, — что душа леденеет. Какая же после этого «любовь друг к другу»: естественно, начали драть глаза друг другу, что всегда и делали христиане. Не люблю и не люблю. Бог с Ним, и с «мудростью» Его. Тяжело. Задыхаюсь [РОЗАНОВ-СС. Т. 29. С. 206][267].