Но Христос (√2) все же в мире. Как же его понимают те, кто не хочет подняться над ±2? Они пытаются распластать √2 на плоскости ±2, а это невозможно. Тогда неизбежно начинается беснование. Ангельская чистота для беса всегда притягательна. Но бес не только не очищается, но разжигается еще хуже. Если бес «половой», он видит в святости содомизм. Если бес «содомичный», он видит в святости половую грязь. <…> Скажу Вам прямо. Ваше противление Христу (Которого Вы понимаете, конечно, лучше нежели я, вследствие чего Ваше отрицание не есть отрицание каких-нибудь социал-демократов, а гораздо злокачественнее) вселяет в Вас бес. Вы притягиваетесь к христианству, вожделеете его, но притягиваетесь содомически. Свой содомизм в отношении к святыням Вы проектируете на эти святыни. А между тем стоит Вам отказаться от самоутверждения, сказать Христу без всяких условий, смиренно: «Господь мой и Бог мой!» как иллюзия исчезнет мгновенно. Вот Вам и объяснение 2.

Василий Васильевич! Я знаю, что я, еще мальчишка, пишу Вам, почти <sic!> гениальному <разрядка моя — М.У> писателю, непозволительные дерзости с точки зрения общественной. Но поверьте, что мое горячее уважение к Вам вынуждает к тому. Не сердитесь на меня. Если же я в чем ошибаюсь, то я охотно соглашусь с Вами, когда Вы мне покажете ошибку [С. 11–17].

Итак, Флоренский, встав на защиту Христа, доказывает, что христианство по сути своей не содомично, ибо возносит человека над полом: «Во Христе получаем сладость ангельского бытия» [С. 16]. С другой стороны, в глазах Флоренского содомия как форма сексуальности универсальна, «общечеловечна». Более того, для Флоренского «эллинизм» — его духовная родина — «есть содомический цветок», а «сущность античного философствования» есть «содомия», она же, в свою очередь, — «почва для философствования» [С. 13]. Таким образом, защита Христа в письме Флоренского идет рука об руку с апологией содомии, что, несомненно, является нонсенсом для православного мыслителя. Даже в наше время, когда столько общественного внимания уделяется правам сексуальных меньшинств, такого рода подход совершенно не приемлем для исторического христианства!

Не менее одиозным является нивелирование в философских конструкциях Флоренского иудейской «закваски» Нового Завета. В антиномической паре «Афины и Иерусалим» Флоренский однозначно отдает предпочтение античной философии и языческому эллинизму в целом. Напомним, что:

«Афины и Иерусалим» — название итогового философского труда одного из крупнейших мыслителей Серебряного века Льва Шестова, основная тема которого — антиномичность знания и веры, противостояние двух истоков европейской культуры — эллинского и библейского. Опираясь на тексты Священного Писания, опыт библейских героев Авраама, Моисея, Иова, обращаясь к творчеству Ницше, Кьеркегора, Паскаля, Достоевского, Шестов стремится показать, что истина не может быть добыта путем логического умозаключения, а обретается только личной верой: «В границах чистого разума можно построить науку, высокую мораль, даже религию — но нельзя найти Бога». В центре внимания Шестова — история грехопадения человеческого рода, понятого как результат испуга людей перед ничто, этот страх нашептывает разум, внушающий человеку недоверие к божественной свободе и желающий встать на место Бога. Знание, источник грехопадения, преодолевается благой вестью о Едином, ничем не обусловленном Боге, стоящим над принципами разума и требующим от человека безусловного подчинения. Только вера, понимаемая как «новое измерение мышления», побеждающая смерть творческая сила открывают человеку путь к Богу. Шестов не считает философию наукой, он сторонник веросознания — философии, основанной на откровении Священного Писания; следуя за верой, философия должна вести человека за пределы рациональной метафизики, где царит Необходимость, в сферу Свободы [НФЭ].