«А разве Вас не радует дружба со мной, как меня радует. „На закате дней“ я испытал большую радость этой продолжительной, умной, питающей связи. Нечто новое мне открылось в мире, но среди того умного, что содержится в этом новом, в сущности, главнее и лучше — нравственная сторона просто доверия к другому человеку. Вы знаете, что почти, кроме любовничества, — отчего я так и люблю и уважаю его — почти нет связанности между людьми, нет вообще никаких отношений. Точно ходят по чужой площади, и задевают плечом друг друга, говорят „извините“ и проходят дальше, и никому ни до кого нет дела. Это до того ужасно, до того — извините — рыдательно, горестно, отчаянно, что хочется умереть при мысли. Поэтому велики Ваши темы „О Дружбе“, „О любви“, „Письма к Другу“, и т. д. Это — новая полоса в богословии, это совсем другой тон» <…> [С. 32].

Под «Дружбой» оба корреспондента понимали филию[335] «античной школы».

В переписке есть очень яркое место, где выражено представление Флоренского об «обновленной» — объязыченной в действительности — Церкви. <Это> небольшое эссе «Дункан и богослужение» из письма к Розанову от 18 января 1913 г. Тезис Флоренского таков: Дункан — религиозный идеал, ею осуществлено то, что новым религиозным сознанием объявлено в качестве задания. А именно: в ее пляске достигнута святость плоти — «одухотворенность тела». Свою проповедь перед Розановым Флоренский строит вокруг риторической фигуры: «Ах, почему только одна Дункан <…> все должно быть „дунканизировано“, и никто да не ходит, а — пляшет» [С. 97].

Проект Третьего Завета — освящение плоти мира, как бы полушутя развивает свою мечту этот иерей, мог бы осуществиться в форме всемирного «танца». Флоренский имеет в виду пронизанность всей области тварного бытия разнообразнейшими ритмами — как бы музыкальность всего мироздания — от земных недр до хоровода светил. «Ритмична» в этом смысле и душа человека — микрокосм, изоморфный макрокосму. И ключ к своим построениям Флоренский дает, когда вводит в них в качестве термина слово музыка: сразу же в построяемой им философии пляски возникает ницшеанская перспектива.

Но Флоренского-то занимают на самом деле не Дункан и не ее танец как таковые. В них он видит лишь повод к новой, его собственной интерпретации православного богослужения, а также, быть может, — к размышлениям о кардинальной богослужебной реформе. <…> Флоренский намекает на то, что тайная подпочва церковности — это дионисизм. Пляска в этом загадочном эссе — метафора, эвфемизм для пульсирующей органической жизни, отражающей космическую «музыку сфер»; «пляшут» в данном же смысле и столь любимые Флоренским греческие статуи. Однако на самом деле пляшет отнюдь не Церковь, а хлыстовская община; видеть пляску в недрах богослужения (а также мироощущения) означает мысленно превращать его в экстатическое радение. «Плясовая» природа Церкви видится Флоренскому не столько данностью, сколько реформационным заданием для православия. Рассуждения Флоренского о пронизанности Церкви «эллинской стихией», как к кульминации, восходят к тезису нарочито эпатирующему: