Флоренский в письмах Розанову от 10–31 мая 1909 г. рассказывает о «двойственности основных стихий <своей> души», в которой один слой:

это солнечность; солнце, воздух, цветы, вольный ветер, летние, пузатые, белые, плотные облака, жаворонок, ясное, простое, четкое, как бы рациональное, но на деле лишь имеющее вид рационального. И тут величайшею заботою было всегда уловить в этом quasi-рациональном тему бесконечности, иррациональности и показать, что рациональность мнима, — а другой, — мне хотелось бы назвать «водяным» слоем, сырым, грибным. С детства во мне жило влечение к таинственному. Символически это таинственное собиралось в грибах, папоротниках, лишаях, мхах, водорослях, вообще во всех тех тварях, которые стоят близко к границе жизни, к границе животного и растительного царства. <…> Меня интересовали, до бессониц (это в 5–6-тилетнем возрасте уже), продолжавшихся далеко за полночь, яды, уродства, странности, все то, что иррационально. И с детства моей мучительной заботой всегда бывало выбрать самое что ни на есть иррациональное и найти для этого иррационального рационально-видную формулу [С. 24].

это солнечность; солнце, воздух, цветы, вольный ветер, летние, пузатые, белые, плотные облака, жаворонок, ясное, простое, четкое, как бы рациональное, но на деле лишь имеющее вид рационального. И тут величайшею заботою было всегда уловить в этом quasi-рациональном тему бесконечности, иррациональности и показать, что рациональность мнима, — а другой, — мне хотелось бы назвать «водяным» слоем, сырым, грибным. С детства во мне жило влечение к таинственному. Символически это таинственное собиралось в грибах, папоротниках, лишаях, мхах, водорослях, вообще во всех тех тварях, которые стоят близко к границе жизни, к границе животного и растительного царства. <…> Меня интересовали, до бессониц (это в 5–6-тилетнем возрасте уже), продолжавшихся далеко за полночь, яды, уродства, странности, все то, что иррационально. И с детства моей мучительной заботой всегда бывало выбрать самое что ни на есть иррациональное и найти для этого иррационального рационально-видную формулу [С. 24].

Такой вот иррациональный — ночной[338] Флоренский, судя по его душеизлияниям в письмах Розанову, представлял собой личность в высшей степени архаичную, угнетаемую «тайнами бездны» и разного рода комплексами. В частности, его явно мучило чувство национальной раздвоенности. Для человека, зацикленного на анализе «субстанциональных» характеристик и укорененности в национальной почве [339], армянское, по матери, происхождение и, видимо, воспитание в монофизитско-григорианском духе[340] были раздражающе-неприятным. Например, вместо этнонима «армянин» он предпочитал использовать эвфемизм «фригиец», обосновывая это некоей семейной, якобы, легендой: