Я же чистосердечно себя считаю… почти не «русским писателем», но настоящим и воистину последним еврейским пророком[360],

Я же чистосердечно себя считаю… почти не «русским писателем», но настоящим и воистину последним еврейским пророком[360],

— никому не позволил бы стать духовным предводителем его особы. В вопросе о «ритуале» его и Флоренского позиции совпадали, но не более того. Каждый из них вносил свой вклад в развитие этой по сути своей мифопоэтической концепции, в тот исторический момент, однако, звучавшей в публичном пространстве как грубая антисемитская провокация. Если, судя по вышеприведенным текстам, Флоренский в духе был типичным христианским антисемитом [361] и юдофобом, чурающимся общения с евреями, в быту, то Розанов, при всех гнусностях, что он публично высказывал в адрес еврейства[362], — как это не парадоксально! — антисемитом себя отнюдь не считал[363]. В плане личного общения он выказывал в отношении своих еврейских знакомых самую сердечную симпатию.

В памяти современников сохранились высказывания о. Павла Флоренского о Василии Розанове — своем, как свидетельствует их переписка, интимном друге. Примечательно, что все они в оценочном плане лишены комплиментарной составляющей, более того, осуждающе критичны. Вот, например, выдержки из письма Флоренского Лутохину от 5–6 сентября 1917 г.

Существо его — Богоборческое: он не приемлет ни страданий, ни греха, ни лишений, ни смерти, ему не надо искупления, не надо и воскресения, ибо тайная его мысль — вечно жить, и иначе он не воспринимает мира. Вас<илий> Вас<ильевич> есть такой шарик, который можете придавливать — он выскользнет, но который не войдет в состав целого мира: он сам по себе, per se est, или, по крайней мере, potat se per se esse {мог бы быть сам по себе (лат.)}. Это — стихия хаоса, мятущаяся, вечно-мятущаяся, не признающая никакой себе грани, — хаоса не понявшего и не умеющего понять своей конечности, своей условности, своей жалкости вне Бога. Бейте его — он съежится, но стоит перестать его бить, он опять возьмется за свое. И потому Вас<илия> Вас<ильевича> надо глотать целиком — если можете и хотите, и отбрасывать целиком — если не умеете и не желаете проглотить. <…> В<асилий> В<асильевич> не умеет слушать, не умеет и спорить, но по-женски твердит свое, а если его прижать к стене, то негодует и злится, но конечно не сдается. Если бы действовать на него не логически, а психологически, то он (и это не было бы корыстно, расчетливо, а произошло бы само собою) стал бы говорить иное, хотя и не по существу, а — по адресу [ФАТЕЕВ (II). Кн. II. С. 316–317].